Гог вернулся на свое место над кабиной продолжавшего медленно двигаться крана. Он уселся в воздухе, и клоуны собрались над его головой в колпаке.
Бронетранспортер надулся, стал круглым – без углов – и взорвался, разлетевшись кусками металла и человеческой плоти в форме оперативного полка московской полиции. Коротко стриженная голова капитана Кирисенко поднялась высоко над Ильинкой, словно любопытствуя, где туловище, к которому были прикреплены сорок два года жизни. Да и вообще взглянуть, что происходит.
Гог щелкнул пальцами, и голова Кирисенко в защитном шлеме мягко спланировала вниз и повисла в воздухе рядом с Гогом. Бесцветные глаза капитана моргали под белесыми ресницами, щурясь от отблесков пламени, весело полыхавшего на обломках взорвавшегося БТР-90.
– Капитан, голубчик, – попросил Гог, – доложите о выполнении задания. Обожаю, знаете ли, военную дисциплину, – доверительно сообщил он непонятно кому.
– Задание не выполнено, – доложила голова капитана Кирисенко. – Атака надулась и лопнула.
– Не расстраивайтесь, капитан, – весело ободрил голову Гог. – Впереди много интересного.
И в эту секунду, будто услышав его слова, улица Ильинка, одна из древнейших улиц Москвы, что с XVI века бежала от Красной площади до Ильинских Ворот, вздрогнула, будто от окрика, и поплыла, дробясь, растворяясь, становясь сизым туманом. Стены зданий стали прозрачными, на секунду – на долю секунды – открыв свои тайны, а затем подернулись рябью и поплыли, мешаясь друг с другом, проникая друг в друга, будто полосы легкого дыма. В небе грохнуло, и волчком закрутился фиолетовый смерч – спускавшийся на город торнадо.
Воронка смерча была пронизана багровым огнем – стержень приближавшегося несчастья.
– Юла! – закричал Гог. – Повернул, повернул! Ах, Агафонкин, голубчик, милый друг! Не подвел! Закрутил, закрутил все-таки!
Он метнулся в воздухе и сам закружился – живая юла. Вокруг него – в противоположную сторону – кружились клоуны, а над ним – страшная шутовская корона – бешено вращалась хлопающая глазами голова капитана Кирисенко.
– Что это? – спросил Томашев. – Что происходит?
Гог взял голову капитана Кирисенко, крутившуюся над ним, и одним движением насадил на острие конуса своего шутовского колпака. Голова моргнула и высунула кончик языка.
– Что это? – переспросил Гог. – Конец света, любезнейший Владимир Захарович, – охотно сообщил он полковнику. – И мы, знамения, тут как тут.
Первым повозку увидел Михейка Гиреев. Он играл с отбившимся от матки поросенком у края дороги рядом с большой лужей. Холодная вода лужи морозила босые ступни мальчика, но грязь, облепившая их как лапти, согревала – не надо и сапог.
Дом Гиреевых стоял с края села: обшитая доской изба и пристроенные к ней скотник и гумно. Гиреевы были из татар, переселенных в Шацкий уезд из Астраханской губернии. Астраханские плавни Михейка не помнил, оттого что родился уже в новом месте – в Малой Алешне.
Гиреевы были “новокрещены”: татары, перешедшие в православие. Поначалу местные их не любили. Когда Гиреевы приходили в маленькую сельскую церковь на воскресную службу – а даже и на заутреню в Светлую седмицу, сельчане сторонились и перешептывались, не стесняясь обсуждать новых поселенцев. “Ишь, стараются, басурмане, – качали головами деревенские. – Видать, шибко в русскую веру хотят”. Дальше, обычно, выдвигался ряд причин, отчего татары хотят быть как русские, и всегда выходило, что за этим стоят лукавство и обман. Русские люди не верили, что иначе как за выгоду кто-то может хотеть стать, как они.
Так продолжалось, пока отец Михейки, сменивший при крещении имя Мустафа на Аристарх, не завел свиней: матку и кабанчика. Только тогда алешнинские поверили, что семья Гиреевых истинно приняла Иисуса Христа.
Матка по весне родила двух поросей, и один из них – Прошка – стал Михейкиным товарищем. Поросенок бегал за мальчиком, как собака, только что не лаял и не бросался, спутав лапы и подняв хвост, за брошенной палкой. Зато и не кусался.
Снег в Малой Алешне давно сошел: май на дворе, и скоро – в сороковой день по Воскресении Иисуса Христа, на четверг шестой седмицы после Пасхи, – должен был наступить Праздник Вознесения Господня. Стояли теплые дни. И Михейка, и поросенок Прошка радовались теплу. Сказать правду, Прошке особо не стоило радоваться быстрому бегу наполненных светом дней: Мустафа-Аристарх Гиреев собирался заколоть его на осень.