Улица Ильинка не то чтоб исчезла: стала другая. Здания, чуть приподнявшись над землей, уходили в перспективу бесчисленным множеством проекций самих себя, дрожа и вибрируя, меняя очертания, теряя очертания, обретая вновь, но иные. В воздухе стояла фиолетовая дымка и пахло озоном.
Ибрахим не удивлялся происходящему: раньше нужно было удивляться, когда сажал пассажиров у Ленинградского. Он взглянул на Магога: какие указания будут в новом мире?
Магог словно проснулся: отряхнулся всем телом и открыл дверь кабины самоходного крана. Потянул воздух носом.
– Свершилось, – сказал Магог.
– Свершилось, свершилось, друг мой, любезный товарищ, коллега и – кто еще? – ах, да – компаньон, – заверещал сверху пляшущий в пустоте над кабиной Гог. – Закрутил, закрутил!
– На пустыре – ОМОН, – сказал Магог, кивая на высокий забор. – Отряд “Зубр”. Зачем они нам?
– И вправду – к чему? – согласился Гог. – Упущение, оплошность, каюсь, каюсь. Надобно исправить. Что скажете, капитан? – Его глаза взбежали на лоб и выпучились, словно на шарнирах, косясь на голову капитана Кирисенко, нанизанную на острие его шутовского колпака. – Защитим завоевания революции?
Голова пошевелила высунутым кончиком языка и ничего не ответила: не могла.
– Что? Не слышу. – Гог приложил ладонь к свернувшемуся трубочкой уху. – Капитан, капитан, отзовитесь… Не отзывается, – сокрушенно сказал Гог. – Придется принимать решение самому. Господа, – обратился он к жужжащим вокруг него клоунам, – мы остались без военной экспертизы, так что проявим инициативу: будьте любезны, наведите беспорядок.
Клоуны – рассерженный улей – сформировали две группы и полетели в разные стороны по периметру пустыря, окружая его полукругом. С земли раздались прицельные выстрелы омоновцев по появившимся над ними клоунами; пули трассировали в воздухе – писк, визг, дым от стрельбы, – не причиняя клоунам вреда.
– Ну, что же, – улыбнулся Гог, – история повторяется. Уж позвольте старику процитировать классика: “Свистнуто, не спорю, действительно свистнуто, но, если говорить беспристрастно, свистнуто очень средне”. Как там дальше?
– А дай-кось и я попробую по старой памяти, – подсказал Ибрахим Гафуров, не зная, откуда взялись эти слова.
– Именно, голуба моя, – взвизгнул Гог. – Именно. Дай-кось и я.
Он щелкнул языком и дунул сквозь соединенные губы – словно тормозил лошадь: тпру-у-у. Клоуны, услышав звук, раскрыли рты, из которых, как из брандспойтов, на омоновцев полился жидкий огонь – напалм.
Все кончилось довольно быстро.
Крики и стоны стихли. Разлилось безмолвие. Не было слышно даже гудков машин: будто матовая дымка от сожженной плоти, плывущая над землей, придавила звуки.
Вдали – над Старым Арбатом – поднялся триумфальный гриб взрыва. И только потом раздался его грохот.
И еще один.
И еще.
И еще.
Москва начала гореть.
– Путь открыт, – торжественно пропел Гог. – Командуйте парадом, друг мой, командуйте парадом.
Магог повернулся к Ибрахиму.
– Ибрахим, – воззвал Магог, – слушай мой голос. Внемли.
– Внемлю, господин, – склонил голову Ибрахим.
– Ты – Ибрахим, – изрек Магог. – Ибрахим – Абрахам. Абрахам – Авраам. Ты – новый Авраам.
– Нью-Авраам, – пискнул кружащий над ними Гог.
– Отец народов, – уточнил Магог. – В этот день я, Магог, заключаю с тобой завет: я обещаю тебе эту землю, как Аврааму обещали землю Израилеву.
Он дотронулся до тыльной стороны кисти левой руки Ибрахима, и на ней проступила угольная буква М. И такая же буква М проступила на его ладони, словно руку прожгли насквозь.
Темно-серое клеймо завета.
– Эм, – Ибрахим провел по зигзагу линий буквы указательным пальцем правой руки. – Означает – Магог?
– Означает – Мигрант, – ответил Магог. – Пора. Зови. Брось зов Ибрахима.
И воззвал Ибрахим:
– Чужие в земле чужих, ваше время пришло!
Его потрясывало, подбрасывало, будто на ухабах плохой дороги. Движение было мерным и постоянным. Агафонкин открыл глаза.
Салон Кареты был обтянут золотым шелком, словно поверхность обивки пропиталась проникающим сквозь шторки весенним солнечным светом. Маленькое окошко между салоном и местом кучера было закрыто задвижкой.
Путин, Сурков и Платон Ашотович сидели на мягких кожаных сиденьях салона и смотрели на Агафонкина, ожидая объяснений. “Почему они здесь? Как получилось? Они же не должны были…”
Он не знал, у кого спросить. Может быть, кучер знает, отчего он здесь не один? Агафонкин потянулся вперед и открыл задвижку.
Кучер обернулся, улыбнувшись ему из-под офицерской фуражки. У кучера были голубые глаза.