Я и Лена Голубева оставались в Чойр-2: нам было некуда ехать. Где теперь Лена? Где теперь 246-я истребительная авиационная дивизия 23-й Воздушной армии ВВС СССР? И где теперь СССР? Если верить Агафонкину, все это не окончилось, навсегда растворившись в зыбком воздухе монгольской степи, а продолжается, живет: звучат позывные “Урал”, застыл на постаменте самолет МиГ-21, ползут по потрескавшейся земле огромные тягачи на гусеничном ходу, и над всем этим – центр жизни Узла наведения авиации – большой локатор на насыпанном над бункером пригорке. Все это там. Навсегда. Вместе с СССР.
В то утро Агафонкин прибежал раньше обычного (смена начиналась в 8 утра) и отправился на поиски одной из старух. Тогда я не знал ее имени. Агафонкин не стал переодеваться в санитарной дежурке; он был взволнован и очень спешил.
Он поглядел на меня, как-то странно прищурился и спросил:
– Что, Иннокентий, скучаете по Монголии?
Я опешил: мы никогда не говорили о моем детстве на 18-м разъезде в тридцати километрах от городка Чойр Гоби-Сумберского аймака. Я не успел ответить, поскольку Агафонкин кивнул и ушел от наступившей неясности по стеклянной галерее, соединяющей шесть корпусов ДВС. Он спешил и – против своего обыкновения – не останавливался поздороваться с гуляющими по галерее старухами.
Комната Катерины Аркадиевны была пуста, как яичная скорлупа с высосанным сырым яйцом. В воздухе висел тонкий сладковатый запах духов, но он не мог заполнить пустоту. Агафонкин огляделся – вдруг где-то здесь прячется его юла, вздохнул и вышел в коридор. Ему было необходимо попасть в Событие МоскваСтромынка9-11ноября1956года13:14, и Тропа туда лежала через Катерину Аркадиевну. Агафонкин надеялся найти ее в столовой. И точно: там – в дальнем углу, отдельно от всех – нянечка Валя Тихонова кормила ее жидкой манной кашей с изюмом.
Катерина Аркадиевна подолгу не открывала рта, и Валя дула на ложку, приговаривая:
– Да ведь остыло уже, наказание мое, мне еще лежачую кормить в третьем корпусе. Да что ж за мучение такое?! Ну, еще одну ложечку съедим, и можно идти телевизор смотреть.
Про телевизор, впрочем, Валя обещала впустую: Катерина Аркадиевна никогда не смотрела телевизор. Она бродила по своей комнате и пела арии из прошлой жизни.
Агафонкин вызвался заменить Валю, и та, благодарная, ушла, передав ему ложку с белым, сладко пахнущим комочком.
Агафонкин сел на Валино место и посмотрел Катерине Аркадиевне в глаза: надеялся увидеть в них память об их недолгой любви. Или хотя бы золотистый блеск, наполнявший ее глаза в ноябре 56-го.
Катерина Аркадиевна не отвела взгляда, она смотрела сквозь Агафонкина. В ее глазах не было блеска – лишь не высохшие со сна слезы старости.
Агафонкин вздохнул и придвинул ложку ближе к покрытым мелкой сеткой трещин губам.
– Поедим и поедем, Катерина Аркадиевна, – попробовал пошутить (скорее для себя самого) Агафонкин. – Поедими поедем с вами, дорогая моя, в прежнюю счастливую жизнь. За юлой. Отыщем юлу и вернемся к манной каше и прочим горестям старости.
– Не отыщем, – чуть слышно сказала Катерина Аркадиевна. – Что утеряно, то потеряно.
Агафонкин замер: за время пребывания в Доме ветеранов Катерина Аркадиевна никогда не вступала в беседу. Она жила отдельно от происходящего в сейчас, запертая Альцгеймером в своем мире, ключ от которого был глубоко упрятан в ее потерявших блеск глазах.
– Вы… меня помните? – спросил Агафонкин. – Вы помните… как мы встречались?
Он не знал, что еще можно спросить. Хотя предпочитал не задавать женщинам таких вопросов.
– Я помню чудное мгновенье, – мягко пропела Катерина Аркадиевна. Она помолчала, проверяя фразу на вкус, и затем взяла чуть выше: – Я помню чудное мгновенье…
Агафонкин вздохнул. Он положил ложку в тарелку, подвинул свой стул поближе к мурлыкающей старухе, прищурился и дотронулся до рукава мягкого платья из темного бархата…