…до рукава ее каракулевой шубки. Катя Никольская побежала вниз по лестнице, торопясь на репетицию. Она не заметила появившегося за ее спиной высокого молодого мужчину с копной каштановых кудрей. Агафонкин посмотрел ей вслед, отметив стройные ноги в лакированных полусапожках, и повернулся к только вышедшему на лестничную клетку старому инженеру Ковальчуку. Тот стоял вполоборота, не решаясь закрыть за собой дверь, будто боялся, что может не вернуться.
Все шло, как должно было идти.
Ковальчук подслеповато прищурился, вопросительно глядя на Агафонкина. Идеально, конечно, при смене Носителя, было проскользнуть в следующую фазу Тропы незаметно. Агафонкину это удавалось. Но не всегда.
Многие из нас подчас замечали промельк тени сбоку, нечто, что глаз схватил, зарегистрировал, но не смог определить, положить на соответствующую полку в сознании. Словно что-то – не тень даже, а подобие тени, увиденный шорох – прошло мимо, скользнуло у левого плеча и скрылось. Словно ощущение от увиденного, а не само увиденное.
Что это?
А это Агафонкин. Сменяет Носителя, входит в ваше время, спешит вдоль Линии Событий по Назначению или собственной нужде. А может, просто для удовольствия решил провести время, скажем, в Удольном, послушать суждения сельчан о реформе или поспорить с соседским помещиком Антоновым о Польском восстании 1830-го – был ли в том виноват Великий Князь Константин Павлович или влияние июньской революции 1830 года во Франции.
А может, спешит Агафонкин в Удольное просто потому, что соскучился по Варе.
Но про Удольное потом, потом.
Сейчас-здесь, в 13 часов 14 минут 11 ноября 1956 года, на лестничной клетке четвертого этажа дома 9 по улице Стромынка, вышедший из 54-й квартиры старенький инженер Ковальчук всматривался в Агафонкина, пытаясь припомнить, виделись ли они раньше. А заодно понять, как по-летнему одетый гражданин появился перед его дверью.
– Вы, товарищ, ко мне или этажом выше? – осведомился Ковальчук.
– К вам, Петр Васильевич, – вздохнув, признался Агафонкин. Он протянул руку и чуть дотронулся до слабого, костистого плеча инженера. – Здоровеньки булы.
Глава первая
КиевПаркПушкинаБрест-Литовскоешоссе-7июля1934года15:20
Чуден Днепр при тихой погоде. Имеются, однако, на Украине и другие, не менее чудные вещи: ведьмовские панночки, мельники-колдуны, упыри-вурдалаки, победа Януковича на выборах. Самой же чудной из этих вещей в настоящий момент для Агафонкина было то, что в нынешнее, второе его путешествие в Событие КиевПаркПушкинаБрест-Литовскоешоссе-7июля1934года15:20 молодой инженер Ковальчук оказался не у пивного ларька среди жаждущих горькой ячменной пены, а в другом месте – перед выкрашенной светло-зеленой краской сценой, на которой играл духовой оркестр.
Тут надобно оговориться, что оркестр играл в странном сооружении, называемом ротонда – крытом дощатой крышей полукруге, большой раковине, укрывавшей музыкантов от дождя и прочей непогоды. Подобные ротонды в раннее советское время строились в общественных парках и других людных местах. Под их уходившими в полутьму овальными сводами крылась тайна, засыпанная занесенными туда листьями. Там же можно было найти и пустые пивные бутылки.
Люди, стоявшие у обрубленного конца сцены, чуть выходившей из-под навеса – демократическое пространство перехода от творцов к толпе, – смотрели на белоодетых музыкантов. Средь них стоял и инженер Ковальчук. Что ему оркестр? Что он оркестру? И как мог Ковальчук в одну и ту же минуту находиться в двух разных местах? Ведь в предыдущее путешествие Агафонкина в это же Событие Ковальчук материализовался у пивного ларька нежного светло-огуречного цвета. Инженер же в конце концов: должен физику знать и совесть иметь.
Агафонкин миновал подрезавшего кусты роз старого работника парка в украинской вышитой рубахе и узбекской тюбетейке и остановился, оглядываясь вокруг. Он понимал, что со временем происходит нечто странное, не происходившее ранее. Агафонкин высматривал Полустасова среди прогуливающихся у фонтана людей, и в этот раз праздная толпа казалась Агафонкину менее праздной. Словно люди пришли в парк не оттого, что у них выходной, а по делу. Даже брызги от фонтанных струй разлетались вокруг не так весело, как в прошлый раз.
Что брызги? Агафонкин вдруг понял, что оркестр играет не патриотический вальс “На сопках Маньчжурии” с его обещанием “справить кровавую тризну” по павшим на азиатской чужбине героям русской земли, а нечто легкое, веселое и хорошо знакомое по советской жизни: