Жизнь Алины проходила в ожидании возвращения прошедшего и наступлении обойного счастья. Прошлое должно было стать будущим, оттого что настоящее будущим не становилось никак. Она часто думала, почему так, беззвучно плача по ночам в комнате, где жила с детства.
Ах, если б только Алина могла расспросить об этом Агафонкина, лежавшего в данный момент на ее кровати в этой самой комнате и также размышлявшего о прошлом и будущем. Хотя скорее Агафонкин размышлял о каузальности. В его мире каузальности, то бишь причинной связи событий во времени, при которой событие в ранее происшедшем (причина) определяет последующее (следствие), такой детерминистской картине в Мире Агафонкина не было места. Чашка в Событии Б разбивалась не от того, что ее столкнули со стола в Событии А, а потому просто, что Событие Б было таковым. Ведь Событие Б существовало не после События А, а одновременно с ним. Все эти Лапласы и Спинозы, приверженцы механистического детерминизма, руководствовавшиеся чисто повседневной, интуитивной картиной мира, просто не знали того, что было известно Агафонкину. Хотя сейчас он не был уверен в своей правоте.
Катя прижалась к нему и поцеловала в шею. Она лежала на Агафонкине, длинные ноги согнуты в коленях, он все еще в ней, оба влажные от любви и близости тел. Ее волосы, освобожденные из аккуратно заколотого пучка, щекотали Агафонкина, и он вдыхал их запах – арбузная свежесть. В Катиных волосах жил холод, принесенный ими с улицы.
– О чем думаешь, Алеша? – Катя приподнялась на локте и смотрела Агафонкину в глаза, пытаясь разглядеть в угольной темноте комнаты его мысли.
Агафонкин знал ответ на этот вопрос – выучил за годы любви со многими женщинами в разных столетиях. Женщины менялись, эпохи менялись, но ответ, который они ждали от мужчины, оставался тем же.
Агафонкин улыбнулся, глазами, однако показывая серьезность:
– О нас с тобой, Катюша.
Он погладил ее по пушистым волосам и привлек к себе, чтобы не смотреть в глаза. Катя засмеялась – тихо, мелодично – и снова прижалась к Агафонкину. Ее горячий язык проник внутрь его уха, ее влажные губы бродили по его шее, пытаясь найти лучшее место для поцелуев, и Агафонкин почувствовал, что снова начал крепнуть внутри нее, раздвигая охватившую его плоть, заполняя тугое, влажное пространство, проникая все дальше, дальше. Он отметил, что до странности безучастен, наблюдая за изменениями в собственной физиологии с интересом ученого, обозревающего эксперимент, участником которого он – по странному стечению обстоятельств – является. Что происходило – происходило помимо него, как произносимые им слова говорились Агафонкиным вне их смысла – знакомый, хорошо отрепетированный ритуал, не наполненный верой. Он любил, как и жил – помимо происходящего: в стороне, вовне, извне.
Агафонкин знал, отчего так: он был Неинерциальный Наблюдатель и скользил по собственной траектории. Жил в собственной системе отсчета. Он мог прикоснуться к чужой Линии Событий, к чужой жизни, но не мог сделать ее своей или себя ее частью. Правило Курьера: не вмешиваться. Агафонкин и не вмешивался.
Катя, почувствовав его стремление внутрь, издала что-то среднее между мурлыканьем и стоном и прижалась к Агафонкину еще больше, разведя бедра в стороны. Она начала двигаться вместе с ним, поймав его ритм, прижимаясь, когда он двигался внутрь, поднимая бедра, когда Агафонкин уходил в Алинину кровать. Иногда она замирала, позволяя его ладоням, державшим ее бедра, взять контроль, притянуть к себе, когда он сочтет нужным, а иногда Катя вдруг поднималась, садилась, закинув длинные волосы за плечи, и начинала двигаться по кругу, словно была колесом жернова, насаженным на ось. Теплая волна разливалась по долгому, мускулистому телу Агафонкина, достигая кончиков пальцев, скользя мурашками по коже, словно морской ветер – горячий, влажный. Агафонкин притянул Катю, обнял и, качнувшись, перевернул на спину, оказавшись сверху. Она обхватила его ногами, сцепив их у него на пояснице, и замерла, отдавшись его воле.
Агафонкин соврал: он думал не о них, а о Лапласе и Теории детерминизма. Говорить об этом он счел неромантичным, оттого и соврал. Хотя толика правды в его словах была: Агафонкин думал о каузальности как принципе детерминистской картины мира в применении к ним двоим. Вернее, к тому, как он попал в этот ноябрьский вечер 56-го года (здесь нужно сказать, что происходило это 6 ноября, а то мы запутаемся в датах, а даты – как остановки автобуса вдоль его маршрута – важны на Линии Событий).