“А что, – подумал Платон, – может, сходить? В институт все равно поздно возвращаться. Пойду познакомлюсь”.
Он понимал, что бежит от своего стыда, и от этого пытался поверить, что познакомиться с обитателями Квартиры было сейчас важнее всего. Это, размышлял Платон, было дело космического свойства. А судьба Лукрешина – маленькое событие на мировой Линии Событий.
Им принесли счет, и Агафонкин, отклонив неискреннюю попытку Платона поучаствовать, отсчитал деньги. Затем оторвал верхний угол чистой салфетки, приложив к ней нож, чтобы вышло ровно.
– Вот, – Агафонкин написал адрес, имя и отдал Платону. – Сходите, познакомьтесь. Сами все увидите.
– А что я скажу? – поинтересовался Платон. – Как представлюсь вашему Митьку?
Агафонкин задумался. Улыбнулся:
– Скажите, что вас послал В.
Сцена в саду,
в которой строятся дворцы
Они встречались у Павильона Росси в Михайловском саду. Когда-то эта приневская земля принадлежала шведам и называлась Перузина. Агафонкин помнил те времена.
Сад заложил Петр Первый для жены Екатерины – тоже Первой – с целью построить для нее отдельный дворец. Первоначально сад звался Третьим Летним; тем его отличали от двух первых садов, принадлежавших царю. Теперь в этом саду, названном впоследствии Михайловским, рядом с Павильоном Росси Агафонкин уже полчаса ждал Володю Путина.
Они не встречались с того дня, когда – в подвалах Баскова переулка – Агафонкин увидел Карету. Со дня, когда Мир Агафонкина – чудесный и невероятный мир – съежился и поблек перед открывшимся ему неведомым пространством-временем, много чудеснее и невероятнее всего, что он до тех пор видел. Агафонкин же, нужно сказать, видел немало.
Они проплывали очередной подвал, влекомые волей маленького Путина, когда – в неожиданно открывшемся, наполненном сиреневым светом проеме показалась Карета. Агафонкин почувствовал, как плот под его ногами перестал двигаться, как вода под плотом прекратила плескаться, и сдавленный, сырой воздух подвалов замер, став невесомым. Звуки исчезли, и вместе с ними исчезло осязаемое, застывшее в своей неизменности пространство. Агафонкин остался в пустоте.
Карета – голубое яйцо Фаберже на колесах, посаженное острым концом на широкие, прочные рессоры, приближалась издали, заполняя собой залитый сиреневым свечением проем подвала. Ослепленный Агафонкин не видел лошадей и возницу, сидящего под кожаным козырьком. Карета развернулась и стала в профиль. Агафонкин заметил, что задние колеса с тонкими стальными спицами были чуть ли не вдвое больше передних. Овал яйца-кареты обрамлял золотой ободок, золотые ручки округлой дверцы блестели, зовя Агафонкина, приглашая – открой открой!
Середина Кареты была сделана из стекла, освещенного четырьмя подвешенными снаружи застекленными фонарями в золотых оправах. Окна были задернуты дымчатой шторкой – пелена анонимности, тайна, загадка. Будто огромный аквариум, только не видно, кто в нем.
В карете сидели люди. Агафонкин мог различить силуэты, но не лица. Ему показалось, что он разглядел женскую широкополую шляпу, но не был уверен. Да и не глядел Агафонкин внимательно, кто сидит внутри. Он не отрываясь смотрел на овальную крышу Кареты, на которой – словно корона на королевском экипаже – вращалась его юла.
Подножка – легкая навесная конструкция – опрокинулась вниз от полустеклянной дверцы Кареты; верхняя ступень – кованая решетка, затем другая – ближе к Агафонкину, словно выдвигающаяся подзорная труба. От второй, висящей в воздухе подвала ступени, отложилась третья и принялась расти, приближаться к Агафонкину, спускаясь к темной, безмолвной воде подземных, поддомных пещер Баскова переулка. Ступень остановилась рядом с плотом и повисла, приглашая Агафонкина ступить на нее и подняться в Карету. Он заметил женскую руку, затянутую в узкую белую перчатку, чуть отдернувшую дымчатую занавеску: его ждали.
Юла на крыше Кареты прекратила вращаться, будто замерла в ожидании нового пассажира. Агафонкин перестал сжимать пружину фонарика – вокруг и так стало светло, словно днем, – и оглянулся на Леву Камелединова – видит ли тот, что видел Агафонкин.
Но Левы на плоту больше не было. Не было и плота: Агафонкин висел в воздухе над черной пропастью, что могла быть темной грязной подвальной водой, а могла быть и чем похуже. Он поднял голову и ступил из никуда на подножку Кареты.
Ступил и понял: подножки нет.
Агафонкин стоял посреди широкой долины, поросшей сиреневой травой и степными сиреневыми цветами. Два солнца – яркое, оранжево-красное и бледное, грустно-голубое – застыли недалеко друг от друга, наклеенные на прозрачно-зеленое небо надувные шары. Агафонкин мог смотреть на них, не мигая.