Поначалу ему казалось, что одно солнце догоняет другое, но приглядевшись, он понял, что оба не движутся, а висят, чуть покачиваясь, словно на ниточках. Агафонкин не чувствовал их жара, лишь исходящий от них свет – оранжевый и голубой. Он впервые видел голубое солнце.
Мир вокруг отливал сиреневым. Мир переливался, меняясь, уплывая вдаль, растворяясь в других формах, очертаниях, не позволяя пространству стать определенным, застывшим ландшафтом. Сиреневые горы вдали плавно осели, раздвинулись в стороны, освободив место для огромной впадины, словно приняли решение отказаться от тщетного стремления проткнуть салатовое небо, и начали расти внутрь, обернувшись конусовидной пустотой. Дно впадины заблестело желтым, лимонным, и Агафонкин понял, что это цвет воды огромного озера, появившегося на месте гор. Над озером закружили странные птицы без крыльев – гигантские, ярко раскрашенные сигары. Птицы кружили беззвучно, не перекликаясь друг с другом и небом, как обычно делают птицы, и Агафонкин осознал, что в окружившем его Сиреневом мире стоит легкое прозрачное безмолвие, словно мир окутан марлей – мягкой, ласковой, тихой. Пасущаяся недалеко маленькая – с кошку – корова с тремя рогами подозрительно взглянула на Агафонкина, моргнула и исчезла. Он остался один.
Кареты не было. Агафонкин оглянулся – вдруг прячется за спиной? – и убедился, что Кареты нет. Как он мог промахнуться, как мог не ступить на подножку, что опустилась рядом с плотом, которым управлял тоскующий по девичьим ногам кормчий Лева Камелединов, Агафонкин понять не мог.
Агафонкин заметил, что птиц над озером больше нет. Да и озера не было: там, где ранее блестела лимонная вода, темнел поросший лиловым бурьяном неглубокий овраг с изогнутыми деревьями на склонах. Деревья походили на японские декоративные деревья бонсаи, только нормальной величины. Над ними кружились разноцветные гигантские шмели. Шмели составляли фигуры, словно стеклышки в калейдоскопе, затем, будто по чьей-то команде, рассыпались в стороны, снова становясь отдельными мохнатыми насекомыми, и опять соединялись в узоры. Агафонкин забыл про Карету и не отрываясь смотрел на игру шмелей в освещенном холодным светом двух солнц воздухе долины.
Он пропустил момент, когда оба солнца – одновременно, словно услышав безмолвный сигнал, – качнулись в небе и медленно, нехотя повернулись вокруг собственной оси, только в разные стороны: оранжевое по часовой стрелке, голубое – против. Они начали вращаться, убыстряя ход, удлиняясь, словно глина на гончарном круге, превращаясь из круглых шаров в расходящиеся конусы с широкой серединой и сходящимися клином верхом и низом. Неожиданно Агафонкин понял, что смотрит на две юлы – ярко-оранжевую и бледно-голубую, крутящиеся в неподвижном, туго натянутом салатовом небе. В воздухе перед ним – будто обведенный черным грифелем – появился квадрат. Квадрат распахнулся – дверь в никуда, и из пустоты проема к ногам Агафонкина опустилась кованая подножка Кареты. Агафонкин не раздумывая ступил на нее и упал в воду.
Он был в подвале под одним из домов Баскова переулка. Агафонкин стоял по пояс в грязной воде – фонарик “Жук” зажат в кулаке, механически продолжавшем сжимать пружину – бесполезное нынче действие, не производящее свет. Агафонкин оглянулся: за спиной темнел плот, чуть дальше – слабо освещенный – другой.
– Вовец! – позвал Лева Камелединов. – Дядя Леша в воду упал! Давай сюда!
Они выбрались из подвалов далеко от дома 12, и промокший, все еще не оправившийся от Сиреневого мира Агафонкин молча смотрел, как Володя с друзьями ловко раскладывают на неожиданно возникшем рядом с помойкой пустыре небольшой костер, чтобы он мог обсушиться. Агафонкин слышал их речь, но не понимал, о чем она, все еще пребывая там, где светили два солнца.
Обсохнув, он попрощался и ушел. И только вернувшись в 2014-й, вспомнил, что забыл отдать письмо. Потому сегодня Агафонкин нашел Путина в ноябре 65-го и назначил ему встречу в Михайловском саду после школы.
Володя появился со стороны набережной Канала Грибоедова, где Михайловский сад заканчивался Корпусом Бенуа. Он прихрамывал на левую ногу. Правый глаз затек красно-сине-лиловым отливом, словно под кожу впрыснули разноцветный раствор. Путин, однако, был весел и насвистывал что-то неясное, но равномерное, как терпеливый несильный дождь.
– Почему опаздываем? – у Агафонкина плохо получалось звучать сурово. Ему трудно было упрекать мальчика: сам всюду опаздывал.