Магог серьезно, не торопясь, обдумал вопрос и отрицательно покачал головой.
– Что ж, – расстроенно сказал Гог, – видно, я здесь один такой душевный.
Он повернулся к Агафонкину и засветился оранжевым сиянием. Его лицо перестало двигаться, застыло и стало строгой маской. Сквозь цилиндр из головы Гога проросла колючая ветка с длинными шипами. От нее тут же отпочковалась еще одна ветка, затем еще, и вскоре на голове Гога выросло небольшое, похожее на японское декоративное, деревце с колючками. Гог потрогал его шершавый ствол короткими мягкими пальцами.
– Вот, – покачал он головой. – Omnia mea mecum porto. Все свое ношу с собой. Только зачем?
Он вздохнул и с надеждой посмотрел на Агафонкина, будто ожидая от того ответа. Агафонкин молчал.
– Ладно, может быть, потом пригодится, – оптимистично заметил Гог. – Итак, Алексей Дмитриевич, – обратился он к Агафонкину, – сегодня вам была продемонстрирована – и, надеюсь, убедительно – разница между посюсторонним и потусторонним. Так вот: не принесете юлу – превратим вас, милейший, в тень и отправим обратно по принадлежности – в Мир теней. Насколько? Навсегда. Что вас там ожидает? Ничто. Вечное ничто. Тьма внешняя и скрежет зубовный. Только без скрежета.
– Все там будем, – философски заметил Магог. Он достал из внутреннего кармана пальто небольшую лейку с водой и полил деревце на голове Гога. Затем отпил из носика и спрятал лейку обратно.
– Спасибо, друг, – прочувствованно поблагодарил Гог. – Вот, дорогуша, истинная забота о ближнем, – кивнул он Агафонкину. – Вас же я не прошу ни о чем личном – просто найдите и принесите юлу. И поактивнее – не как в прошлый раз. А мы на всякий случай – вдруг помощь нужна? – тоже навестим Первопрестольную, а то давно не были, так ведь, милый Магог? В музеи сходим, в театры. – Он заговорщически подмигнул Агафонкину: – Вот Магог, например, ба-а-а-льшой ценитель оперетты. Любит, знаете ли, дежурить у актерских проходных.
Магог осклабился и кивнул в подтверждение своей любви к театру.
– Где мне ее искать? – спросил Агафонкин. – Я уже несколько раз пытался пройти Тропу, на которой ее потерял, и все время одно и то же – просыпаюсь дома, в Квартире, без юлы. Пропала, и все. Я после этого ее и не видел. Что мне – еще раз там же искать?
– Нет, – согласился Гог, – там, где вы юлу не видели, искать не стоит. Искать, друг мой, стоит там, где вы ее видели.
– Да я ее нигде после не видел, – начал Агафонкин и замолчал. Замолчал, потому что вспомнил: видел. Видел.
Агафонкин вспомнил, где видел юлу.
Часть третья
Юла
К последнему морю
Надобно помнить, что тайчиутов с нами меньше, чем джаджиратов. Если я об этом забуду, Джамуха не забудет: джаджираты – его народ. Мой побратим, мой анда, он помнит все. Ждет, когда ошибусь. Хотя сам пока не знает. Но я внимательно читал историю наших отношений и оттого должен быть осторожен.
Да и не все тайчиуты мне преданны: на кого рассчитывать? Борджигины, мой клан, родная кровь. Кто еще? Боорчу и его люди; они со мной до конца жизни. Джелме и его нукеры. Кто еще? Кто еще?
Ах, Агафонкин, Агафонкин, что ты наделал? Как же это случилось?
Бесцельный вопрос: смысл жизни – ветер в степи. Просвистал, ударил по щекам, как нагайкой, и понесся дальше.
Думал ли я, что снова заговорю на монгольском – самбайно-баяртэ? Здравствуйте-до свиданья. Му-сайн. Плохо-хорошо. Хан-хаша. Где-куда.
Но сейчас главное слово для меня – цак.
Время.
Маму звали Хонгорзул. По-монгольски – Тюльпан. Мама окончила мединститут в Иркутске и оттого хорошо говорила по-русски. Со мной она говорила только по-монгольски. Отец говорил со мной по-русски, переходя на якутский, когда сердился. В детстве я часто путался в языках.
Я начал забывать монгольский, когда нас с отцом увезли в Аhаабыт Заимката – Заимку Прокаженных.
Хордогой – хорошее место у воды.
Мама работала врачом в санчасти на Чойр-2. В 1981-м командование 246-й истребительной авиационной дивизии 23-й Воздушной армии ВВС СССР приняло решение о приеме местного медицинского персонала на работу в размещенные в Монголии части: своих медиков не хватало – угнали в Афганистан. Моя мама, доктор Тюльпан, устроилась в медсанчасть на военный аэродром и встретила моего папу – летчика-истребителя Романа Олоницына. Они тогда не знали, что ее дед, атаман Канин, расстрелял его деда, фельдшера Макария.