Мы спустились вниз, где у подъезда стоял военный газик. Заднюю дверь открыли, и я увидел папу. Он сидел на лавке в кузове, отгороженном решеткой от водительского сиденья. Папа был в полевой форме, без фуражки. И без пилотки. Зато в белой маске и резиновых перчатках. Маска ему шла: оттеняла желтоватый цвет лица. Я забрался в газик, и мы отправились в новую жизнь. Оба в масках, будто ехали на карнавал.
Больше я маму не видел: она умерла в лепрозории в соймоне Сэргэлэн аймака Дорнод. Мы получили письмо, когда мне было тринадцать. Папа хранил его в тумбочке, и когда он сам умер два года спустя, я забрал письмо. Оно было отпечатано по-монгольски, на официальном бланке. К письму был приложен русский перевод – вторая копия на машинке. Интересно, кому отдали первую?
Мама умерла не от проказы: она умерла от воспаления легких. Папа тоже умер не от проказы. Он умер от пьянства. Проказу ни у него, ни у меня так и не нашли.
Проказа. Иньювэ?
Из памятки вилюйского лепрозория, висевшей над столом с лекарствами у поста медсестры:
Лепра – хроническая инфекционная болезнь, поражающая преимущественно кожу и нервную систему, реже внутренние органы. Микробактерии лепры, которые являются возбудителями болезни, открыл в 1873–1874 гг. норвежский врач Герхард Хансен (поэтому бактерии лепры называют палочками Хансена, а сам недуг – болезнью Хансена). У лепры очень длительный инкубационный период: 7–10, а в редких случаях и 25 лет. Четверть века человек может носить в себе бациллу и не знать, что он заражен. За все эти годы явные внешние признаки болезни могут не проявиться. Кроме того, лепрологи называют лепру “великим имитатором”, потому что она может скопировать почти любую кожную болезнь. Во врачебной практике были случаи, когда людей годами лечили от тяжелого дерматита или экземы, а потом выяснялось, что они инфицированы палочкой Хансена. Поэтому, если имеется хоть малейшее подозрение потенциального инфицирования, врачи рекомендуют обследоваться на лепру.
Вот нас и обследовали.
Полог юрты отвели в сторону – треугольник тьмы. Джамуха, мой анда. Он пришел обсудить атаку на рассвете. Джелме ударит по меркитам в лоб, а мы, два побратима, зайдем с флангов. Он смеется, пьет хмельной кумыс.
Завтра мы разобьем меркитов, и я отниму у них мою любимую жену. Мы женаты два года. Я ее никогда не видел.
Джамуха, анда. Ты сидишь и веселишься в моей юрте, взволнованный скорым боем, и не знаешь, что через двадцать лет мои нукеры сломают тебе позвоночник на тележном колесе. Ты сам выберешь эту казнь: нам двоим станет тесно в степи.
Как странно знать. Как страшно знать.
Смейся. Этой ночью мы – братья.
Утро. Четверг. В Доме ветеранов сцены на Шоссе Энтузиастов сегодня на завтрак пшенка.
Николаев не любил кока-колу. Николаев не любил также пепси и фанту и вообще никакие напитки с газом. Он не мог понять, отчего они называются “сода”. Сода, по мнению Николаева, была белым порошком с кислинкой в баночке из-под зеленого горошка, хранившейся в покосившемся от хозяйского недосмотра шкафчике на кухне. Соду нужно было пить с похмелья, когда мучила изжога и мужика мутило, застилая свет чем-то белым, клочковатым, словно хлопья грязного снега. И при чем тут коричневая, приторно сладкая кока-кола? Шибает в нос, а пользы ноль. Лишь бы деньги драть. Америкосовские штучки.
Николаев вставал рано, но не оттого что спешил на работу: он давно нигде не работал и никуда не спешил. Жил он тем, что сдавал трем таджикам комнату в квартире, где прожил с мамой всю жизнь, после того как в 68-м они переехали из Ленинграда в Москву. Таджики торговали чем-то съедобным в палатке у станции метро “Парк культуры” и спали на матрасах в большой комнате, где когда-то спал Николаев. Теперь он спал в маминой комнате, а мама спала на Востряковском кладбище.
Рано Николаев вставал от того, что не мог спать при свете. Рассветало – первый свет заливался в грязные окна, проникая через ветхую “летнюю” занавеску, и Николаев просыпался – с ясной головой, всегда выспавшийся. Только продолжалось это состояние удивительного физического благополучия недолго – пока не открывал глаза. Как только Николаев их открывал, мир наваливался страшной, неподъемной тяжестью, словно на голову положили блочную плиту (Николаев видел такие плиты, когда ходил смотреть, как строили новый дом за Плющихой). Внизу живота тяжелело, будто заставили проглотить пудовую гантель, и от нее вверх медленно, заполняя желудок, поднимались жжение и горькая желчь – изжога.