Нужно было подниматься, идти на кухню и размешивать соду.
Сегодня Николаев обнаружил, что сода закончилась. На дне банки лежало несколько белых кристалликов – не хватит и на кончик чайной ложки. Николаев потряс банку, словно от этого кристаллики могли разрастись.
Николаев оставил банку рядом с грязной, заляпанной жиром плитой и открыл холодильник. Сам не знал зачем: еды он там не держал. Тут Николаев и увидел три красные банки кока-колы. От них исходили здоровье, бодрый холод и обещание, что все будет хорошо.
Кока-колу принесли, понятно, таджики – взяли из палатки, где торговали. Горлышки банок были оплетены пластмассовой сеткой с круглыми ячейками; три гнезда пустовали, сквозь их дыры на Николаева глядела открытая кастрюлька с чем-то съестным на полке ниже. Чем-то вроде густого супа с кусками мяса и макаронами. От кастрюльки, несмотря на мороз в холодильнике, шел густой дух сытной пищи. Николаева замутило. Нужно было срочно “поправиться”, но для начала остановить похмелье.
Николаев не любил брать чужое. Боялся, что побьют. Или чего похуже. Однажды, когда было совсем плохо, он зашел в комнату к таджикам и отыскал запрятанные в носках деньги. Он взял из свернутой, обмотанной толстой резинкой пачки триста рублей, мысленно пообещав, что вечером признается и попросит таджиков вычесть их из квартплаты.
Он “поправился” у местного ларька, поговорил с мужиками во дворе, а потом все забылось само собой. День получился хороший, легкий, и позже – к полудню – ему удалось отогнать местных старух от помойки, куда из соседнего дома вынесли три ящика с пустыми бутылками. Николаев сдал бутылки в приемном пункте за супермаркетом и “поправился” еще раз. Он не помнил, что было потом.
На следующий день Николаев проснулся от утреннего света, полежал, привыкая к новому миру, хотел повернуться от окна к стене – там потемнее, но не смог. Он был привязан толстой бечевкой к металлическим спинкам маминой кровати. За руки и за ноги. Николаев подергался, пытаясь освободить себя для утренней жизни, но бечевка лишь больнее впилась в запястья и щиколотки.
Николаев лежал на грязном матрасе до вечера, мучаясь от света снаружи и заполняющей его мутной горечи внутри. Его вырвало на подушку, и ему удалось не захлебнуться рвотой, повернув голову набок. Он трижды мочился под себя и в какой-то момент перестал чувствовать запахи. Во второй половине дня Николаев смог немного поспать и проснулся с легкой головой, опустевший внутри, и не сразу вспомнил, что привязан. Изжога не возвращалась, и Николаев чувствовал себя хорошо. Дневной свет ушел, вокруг было темно.
Старший у таджиков был худой лысоватый Бехруз. Придя вечером с работы, он молча развязал Николаева, не морщась от сладковато-тошнотворных запахов рвоты и мочи, и сказал пойти помыться. Когда Николаев вернулся из ванной, где кухонной губкой оттер свою рубашку и поменял штаны, Бехруз дал ему чистую тряпку и ведро с водой.
– Почисти кровать, – велел Бехруз. – Ты зачем себя привязал? Больше не привязывай – опасно. Привяжешь, а Ибрахим наш станет утром курить на кухне, забудет сигарету потушить, мы на работу уйдем, а ты сгоришь вместе с квартирой. Нехорошо будет.
Николаев все понял – был не дурак – и больше денег не брал. Жил он с таджиками мирно, они угощали едой, но много Николаев есть не мог: мутило. Так, перехватит чего-нибудь закусить раз в день, и довольно. Да и не хотелось ему есть.
Ему хотелось пить.
Николаев смотрел на запотевшую от холода кока-колу и не мог решиться. “Не деньги небось, – думал Николаев. – За одну баночку не привяжут. Скажу вечером, что взял, и предложу денег отдать”. Откуда он возьмет деньги за кока-колу, Николаев не знал. День, однако, лишь начинался, и будущее представлялось полным возможностей.
Николаев потрогал банку подушечками пальцев. Мягкое железо холодило кожу. Он вздохнул, чуть потянул банку на себя, и она сама – ей-богу, сама – вывернулась из пластикового гнезда, уютно оставшись в ладони.
Кока-кола ему не понравилась. В животе все раздулось, и изжога не опустилась вниз, где растворенная в теплой воде сода ее обычно быстро съедала, а поднялась наверх, пенясь кока-кольными пузырьками. И напиться не напился, и изжогу не вылечил. Что оставалось? Только “поправиться”.
Он решил пойти к соседу-татарину сверху. Они часто выпивали вместе.
Николаев вышел на лестничную клетку, проверив ключ в кармане – как потом зайдешь домой? – и постоял, раздумывая, ждать ли лифт. Он решил пойти по лестнице и заодно проверить, не вынес ли кто к мусоропроводу пустые бутылки, хотя и не сильно надеялся.
Он медленно поднялся по стертым ступенькам и остановился подышать у перил, устав от усилия. В это время ему показалось, что слева будто проскользнула тень.