— Чего ты орёшь над ухом? Такой сон мне обломал! — недовольно пробурчал Костин. — Чего там ещё? Новая могила?
— Похлеще будет. Сапёры работают. Под самый фундамент вон того дома «карандаш» от «Града» воткнулся по самые яйца.
— И не взорвался?
— Как видишь.
— А мы тут каким боком?
— Рядом нет больше военных. Рагнар попросил с оцеплением помочь сапёрам. Часа на два, не больше.
— Пленных надо из автобуса вывести. Не дай бог задохнутся.
— Скажи Чалому. Это его подопечные, — решил снять с себя ответственность Бологур.
Но Чалому подсказывать было излишним, тем более подходило время обеда, а тюремная баланда в огромном алюминиевом бачке имела свойство за два-три часа в душном салоне автобуса закисать. От такого харча почти каждый раз по пути из Мариуполя на зону колонне приходилось останавливаться, и не единожды. Понос — дело непредсказуемое, но избежать его наступления всё-таки можно. Например, есть не скисшую, а ещё вполне съедобную кашу. Команда Чалого за две-три недели сопровождения военнопленных уже свыклась с обыкновением добавлять к своим пайкам три-четыре банки армейской тушёнки и свежего хлеба для «подшефной» команды бывших украинских военных.
— А чего нам? Нам не жалко. Хоть и враги наши, но всё же люди. Да и мы не звери какие или фашисты, — приговаривал Серёга Алищанов, открывая штык-ножом банки и вываливая содержимое в бачок с кашей.
Пашке почему-то захотелось, чтобы Агапея, пусть совершенно случайно, оказалась здесь, и прямо сейчас. Вот бы она увидела, какие мы гуманные и не ведём себя как скоты нацистские. Она бы сразу прониклась к нему и ко всему русскому воинству большущим уважением и добротой. Вот какими глазами она бы посмотрела на Павла? Наверняка добрыми и ласковыми, а лучше — сразу влюблёнными…
— Опять ты в думах своих сидишь, братуха, — оторвал Пашку от облачных мечтаний голос Чалого, который тут же опустился на траву рядом. — Дома-то всё в порядке? Пишут или звонят? — добавил сержант, сделав правильное ударение в последнем слове на «я».
— Да всё у меня в порядке, Чалый. Просто думаю всякие думы. Почти мечтаю.
— О чём, если не секрет?
— Так, о мирной жизни, когда эта войнушка закончится. Будет же она — мирная жизнь-то? — закрутил вопросом Пашка и повернулся лицом к Чалому.
— Непременно будет. Вот только когда? Тут я тебе не оракул. Наперёд сказать не могу, но думаю, что долго ещё нам ждать. Допустим, что завтра наши парни где-нибудь на Крещатике или в Одессе поднимут триколор или Знамя Победы. Допустил?
— Ну, допустим, что да.
— И как ты себе представляешь дальше? Они к нам на шею бросятся или немного подождут, причепурятся, платья новые наденут и после кадриль с нами пойдут отплясывать? Ты сам-то веришь в эту ахунею?
— «Ахинею», хотел сказать?
— Нет, брат. Именно «ахунею»! Или, проще говоря, — х… ню. Потому что этого не будет, и очень долго нам с тобой ждать придётся, пока украинский народец нас снова своими родственниками посчитает. А если и посчитает, то очень дальними, как пятиюродных сестёр от четвероюродной тётки троюродного деда со стороны батькиной марухи, у которой дядька в Киеве бузиной на базаре торговал. Вот только попробуй не согласиться, пан философ. На фронте огонь затихнет, а в сердцах, наоборот, может ещё сильнее воспылать. Вот говорят, что месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным, но в жизни всё наоборот. Не может народ спокойно смотреть на солдат, убивших мужчин этого народа и возлежащих под одеялами с их вдовами. И для украинского, и для российского народа такой сценарий неприемлем. Мы не парижские лягушатники, чтобы перед победителем задницу майонезом смазывать и под е… у подставлять. И наши бабы с обеих сторон никогда ножки перед оккупантом не раздвинут без расчёта за свой траур и безотцовщину осиротевших детишек. Вот, брат, такие дела у нас с тобой.
— А как же понимать такое философско-нравственное понятие, как «Любовь спасёт мир»?
— Во-первых, у Достоевского в «Идиоте» звучит «Мир спасёт красота». Во-вторых, даже если по-твоему, то какая любовь будет спасть и какой мир? Твоя любовь к Родине спасла мир? Нет. Она разрушила мир украинцев. А любовь украинцев к Украине спасла их мир от нашей неограниченной любви к России? Нет? Так что, Паша, это всё демагогия.
— А жить когда? Семью заводить, детишек рожать? Вот у тебя четверо детей…
— Взрослые уже, — поправил Чалый Пашку.
— А внуки есть?
— Нету пока. Не торопятся ни сын, ни дочки.
— А привыкли они жить для себя и не хотят обременяться. Я так думаю. Или я не прав?