Анна достала из сумочки носовой платок. Промокнула им глазки, в него же трубно высморкалась и продолжила:
— Вот вроде высказалась, а легче-то не стало. Хотела тяжесть с души на тебя переложить. Но, видно, не такая эта ноша, чтобы так легко от неё избавиться. А всё потому, что до сих пор ты в сердце у меня, как четыре года назад. Когда узнала, что на войну ушёл, пошла в церковь и свечку за здравие твоё поставила. Потом уже каждый раз на день твоего рождения ставила и каждый раз, когда с оказией заходила грехи свои тяжкие замаливать.
Павел ошеломлённо смотрел на Анну, и ему вдруг стало очень стыдно за себя четырёхлетней давности. Ведь она права в своей обиде на него, и ему действительно стоило как мужчине объясниться с Нюрой, подобрать какие-то слова и дать понять, что все его ухаживания и вздохи под луной на самом деле оказались всего лишь результатом активности половых желёз, не имеющей никакого отношения к истинной любви, когда сердце готово выскочить от одного взгляда любимого человека. Ему было теперь ужасно стыдно. Он подошёл к Ане, обнял, прижал к себе и сказал:
— Ты права, Нюра. Как сволочь я тогда поступил. Молодой был. Боялся ответственности. Когда у нас случилось на сеновале, то вдруг почувствовал, что всё куда-то улетучилось. Понял, что не любил тебя по-настоящему, а признаться в этом не хватило смелости. Больше всего боялся, что после второго раза привяжусь к телу твоему и буду видеть в тебе просто бабу для утехи. А мне хотелось другого. Да и что я видел в жизни тогда? Кроме деревни и тебя одной из всего села? Теперь я действительно полюбил девушку, хотя мы даже толком ещё не разговаривали и не целовались. Соврал я про жену и не соврал про неё. Она у меня в сердце, Нюра. А тебя там нет и не будет никогда. Прости. — На последних словах он взял её руки в свои.
— Про жену я сразу поняла, Павлуша. А про остальное обидно мне слышать, но и понять тебя можно. Я ведь замуж-то от злости ко всем вам, мужикам, и вышла.
— Это как так?
— А вот гляжу, что сосед Андрейка мается, как супруга его сбежала в город. Дом у него большой. Земля, скотина. Алиментов платить не надо, без детей. А сам-то тютя тютей. Ну, думаю, выйду замуж за него, буду вить верёвки и под каблук его загоню. Так и получилось. Он и про гулянки мои знает, да только понимает, что и я могу быстро хвостом вильнуть, и тут вы меня только и видели. Детей, похоже, он не может иметь. Я ему так и сказала, что, мол, коли залечу от кого, то буду рожать. А он-то и рад только. Тьфу! Самой иногда противно за себя.
— Так, говорят, он тебе и учёбу в техникуме оплатил. И родителям твоим во всём помогает. И сеном, и дровами. Чего же ты над ним измываешься? Хороший же мужик-то…
— Ой! Не знаю я, Пашенька, что такое «хороший мужик». У одного е… а до подбородка, а сам жадный, как тот старый утёнок из американского мультика. Другой и богат, и красив, и щедрый, а вот жену ради меня бросать не хочет. Третий и молодой, и холостой, и образованный, а вот не тянет меня к нему в качестве жены. Знаю, что, когда состарюсь, он сам от меня гулять будет. Вот и выбрала себе такого, который и не изменит, и меня всегда простит. Деток только очень хочется. Ох как хочется, Павлик! Ведь баба же я! Баба! — вскричала она и зарыдала горькими слезами.
Павел притянул девку к себе и тут же почувствовал, как её слёзы потекли по его голому торсу.
— Как же ты запуталась, Нюрка. Жаль мне тебя, — грустно сказал Павел, посмотрел на часы и добавил: — Прости ещё раз. Пойду я уже. Хорошо?
— Не держи на меня, Паш, зла и ты. Сама во всём виновата. Дура я, Пашка. Извини и прости, — тихо ответила Анна, взяла обеими руками его голову и притянулась нежным и долгим поцелуем.
Потом отошла и, не желая показывать залитое тушью лицо, развернулась и побежала прочь.
«Красивая, чёрт возьми! И ножки стройные. И грудь пышная. Всё при ней. Работящая. Деревенская. Чего же тебе, Пашка, не хватало?» — спросил внутренний голос Павла, продолжавшего ощущать нежность Нюриных губ и сладость горячего поцелуя.
И всё же он не поддался искушению страстью, а его Агапея может быть совершенно спокойна за его верность. Главное — он не изменил себе и с чистой совестью завтра уезжает к ней. Осознание скорой встречи с желанной согрело его душу и наконец рассеяло тоску, поселившуюся в сердце с того самого момента, как он узнал о смерти отца.
Вечером были немногочисленные гости, опоздавшие на похороны накануне. Немного выпили, помянули, проводили. Снова уже теперь неполная семья осталась сидеть на скамейке у стены.