— Бедная! — шепнула Роза своей сестре, — она плачет… Она, верно, так же любила свою собаку, как мы любим Угрюма!
— Увы, да! — отвечала Бланш. — Помнишь, как мы плакали, когда умер Весельчак!
Госпожа Гривуа подняла наконец голову, вытерла слезы и произнесла растроганным, почти ласковым тоном:
— Простите меня… Я не могла сдержаться… Я так привязана к этой собаке… почти шесть лет я с ней не расставалась!
— Мы очень сочувствуем вашему горю, — заметила Роза. — Нам очень жаль, что оно непоправимо. Я сейчас напомнила сестре, что мы вдвойне вам соболезнуем, потому что тоже недавно оплакивали смерть старой лошади, на которой приехали из самой Сибири!..
— Ну, милые девочки, оставим это… Я сама виновата… не надо было его брать с собою… Но он так скучал без меня… Вы поймете мою слабость… все это от излишней доброты… Знаете, когда добра к людям, то невольно и к животным добра… Поэтому я обращаюсь к вашему мягкосердечию, чтобы испросить прощение за свою резкость.
— Помилуйте, мы только вас жалеем!
— Это пройдет, девочки, все пройдет. Вот и сейчас мне предстоит утешение: я увижу радость вашей родственницы при свидании с вами! Она будет так счастлива!.. Вы такие милые!.. И сходство между вами так трогательно…
— Вы слишком снисходительны!
— О нет! Вы, верно, и характерами так же похожи, как и лицами?
— Да ведь это понятно, — сказала Роза. — С самого рождения мы ни на минуту не расставались… ни днем, ни ночью… Как же нашим характерам не быть похожими?
— В самом деле? Вы никогда, ни на минуту не расставались?
— Никогда!
И сестры, взяв друг друга за руки, обменялись нежной улыбкой.
— Ах, Боже мой! Значит, вы были бы ужасно несчастны, если бы вас разлучили?
— О! Это невозможно! — воскликнула Роза, улыбаясь.
— Почему невозможно?
— У кого хватило бы жестокости нас разлучить?
— Да, конечно, для этого надо было бы быть очень злым.
— О! — воскликнула Бланш. — Даже и очень злой человек не решился бы нас разлучить?
— Тем лучше, девочки, но почему?
— Потому что это нас слишком бы потрясло! Мы бы умерли!
— Бедные девочки!
— Три месяца тому назад нас посадили в тюрьму, ну и вот, ее директор, человек, по-видимому, очень жестокий, сказал, увидев нас: «Разлучить этих девочек все равно, что уморить!» — и нас не разлучили, так что и в тюрьме нам было хорошо, насколько это возможно в тюрьме!
— Это делает честь вашему доброму сердцу, а также и тем, кто понял, что вас нельзя разлучить.
Экипаж остановился. Кучер крикнул, чтобы отворили ворота.
— А! Вот мы и приехали к вашей родственнице! — сказала госпожа Гривуа.
Карета въехала на усыпанный песком двор. Госпожа Гривуа подняла штору на окне. Громадный двор был перерезан высокой стеной. Посередине этой стены находился небольшой навес, поддерживаемый известковыми колоннами, и под ним дверь. За стеной виднелась кровля и фронтон большого здания из тесаного камня. По сравнению с домом, где жил Дагобер, это жилище казалось дворцом, так что Бланш воскликнула с наивным изумлением:
— Какой великолепный дом!
— Это еще что, а вот вы увидите, каково внутри! — отвечала госпожа Гривуа.
Кучер отворил дверцы фиакра и… к страшному гневу госпожи Гривуа и изумлению сестер… перед ними явился Угрюм. Он следовал за экипажем и стоял, выпрямив уши и виляя хвостом, забыв совершенное преступление и ожидая, по-видимому, похвалы за свою верность.
— Как! — воскликнула госпожа Гривуа, скорбь которой пробудилась при виде Угрюма. — Эта отвратительная собака бежала за нами?
— А поразительный пес, доложу я вам, — сказал кучер. — Он ни на шаг не отставал от лошадей… должно быть, ученая на этот счет собака… Молодчина! с ним и вдвоем не справишься!.. Ишь, грудь-то какая!
Хозяйка покойного Сударя, раздраженная неуместными похвалами кучера Угрюму, торопливо заметила молодым девушкам:
— Я провожу вас к вашей родственнице; подождите меня в экипаже.
Госпожа Гривуа поспешно вошла под навес и позвонила.
Женщина, одетая монахиней, отворила дверь и почтительно поклонилась госпоже Гривуа, которая сказала:
— Прибыли две девушки: по приказанию аббата д'Эгриньи и княгини де Сен-Дизье. Их следует тотчас же разлучить и посадить в отдельные особые кельи! Понимаете… строгое заключение, как для нераскаявшихся!