— А монахини… монахини, господин Дагобер!
— Монахини с их криками не помешают мне выломать дверь, обнять моих девочек и удрать с ними… Если запрут ворота, — мы их выломаем! Итак, — прибавил старик, освобождаясь из рук Горбуньи, — подождите меня здесь… через десять минут я вернусь… А ты сходи за каретой, Агриколь.
Более спокойный, чем отец, и более сведущий в уголовных законах, Агриколь перепугался того, к чему может привести необычайный способ действий солдата. Он бросился вперед, снова остановил его и воскликнул:
— Умоляю тебя, выслушай еще хоть одно слово.
— Эх, черт! Ну, говори скорее!
— Если ты ворвешься в монастырь силой, все пропало!
— Это почему?
— Во-первых, господин Дагобер, — сказала Горбунья, — в монастыре есть и мужчины. Я сейчас видела привратника, заряжавшего ружье, а садовник рассказывал об отточенной косе и о ночном карауле…
— А плевать мне и на ружье, и на косу!
— Ну хорошо, батюшка. Послушай же хоть минутку, что я тебе скажу: ты постучишь в ворота, привратник отопрет и спросит, что тебе надо. Так?
— Я скажу, что хочу поговорить с настоятельницей… и войду в монастырь.
— Кроме ворот, внутри есть еще запертая дверь, — уговаривала Горбунья. — В ней сделано окошечко, и, прежде чем отворить, монахиня вас оглядит и до той поры не впустит, пока вы не скажете, зачем пришли.
— Я и ей скажу: хочу видеть настоятельницу.
— Тогда, батюшка, так как ты не обычный гость в монастыре, пойдут доложить о тебе самой настоятельнице.
— Ну, дальше?
— А дальше придет она.
— А потом?
— А потом спросит: что вам надо, господин Дагобер?
— Что мне надо… черт побери… моих девочек мне надо!..
— Еще минутку терпения, батюшка!.. Ты, конечно, не сомневаешься, что если принято столь много предосторожностей, когда их увозили, то их хотят задержать в монастыре как против их воли, так и против твоей!
— Я не только не сомневаюсь, но я в этом уверен… недаром же одурачили мою бедную жену.
— Ну, так настоятельница тебе и ответит, что она не понимает, о чем ты говоришь, и что девиц Симон в монастыре нет и не бывало.
— А я ей скажу, что они там… у меня есть свидетели: Горбунья и Угрюм!
— Настоятельница тебе скажет, что она тебя не знает и не желает вступать в объяснения… да и захлопнет окошко.
— Тогда я выломаю дверь… видишь, без этого, значит, обойтись нельзя… Пусти же меня!
— При таком шуме привратник сбегает за полицией, и тебя для начала арестуют.
— А что станется тогда с вашими бедными девочками, господин Дагобер? — сказала Горбунья.
У старого воина было слишком много рассудка, чтобы не понять справедливости доводов сына и Горбуньи. Но он знал также, что необходимо было, чтобы девушки были освобождены до завтрашнего дня. Выбор этот был ужасен. Голова Дагобера горела, он упал на каменную скамью, сжимая в отчаянии голову, и, казалось, изнемогал под гнетом неумолимого рока.
Агриколь и Горбунья, глубоко тронутые его немым отчаянием, обменялись взглядом. Кузнец сел на скамью рядом с отцом и сказал ему:
— Послушай, батюшка, успокойся немножко, подумай о том, что тебе сказала Горбунья. Ведь если ты снесешь это кольцо к графу, то он, благодаря своему влиянию, освободит девушек завтра же… самое позднее послезавтра…
— Гром и молния! Да что вы меня с ума свести хотите? — закричал Дагобер и, вскочив со скамьи, таким отчаянным, диким взором посмотрел на Агриколя и на Горбунью, что те невольно отступили в изумлении и страхе. — Простите меня, дети, — прибавил Дагобер после долгого молчания, — я напрасно погорячился… виноват… вы ведь меня не понимаете… Трудно нам сговориться… Вы совершенно правы, но и я прав также! Послушайте меня, вы люди честные и хорошие… я вам доверю свою тайну… Знаете ли, зачем я привез этих детей из Сибири? Затем, чтобы завтра они могли быть утром в улице св. Франциска… Если они там не будут, значит, я изменил последней воле их умирающей матери.
— Это улица св. Франциска, дом № 3? — прервал отца Агриколь.
— Да… но ты-то откуда знаешь об этом?
— Все это написано на бронзовой медали?
— Да!.. — с возрастающим удивлением воскликнул Дагобер. — Кто это тебе сказал?