— Когда же? — спросила ханжа.
— Завтра утром, — отвечал иезуит.
— Боже! Отец мой! — со страхом воскликнула княгиня. — А если солдат видит в вас врага? Остерегитесь.
— Я всегда настороже, сударыня. Справлялся я с врагами и почище его… даже с холерой справился… — показывая свои черные зубы, отвечал Роден.
— Но… если он видит в вас врага… то он не допустит вас к дочерям маршала, — заметил д'Эгриньи.
— Не знаю, как все устроится, но это выйдет, потому что я хочу пройти к ним и пройду.
— Не попытаться ли сперва мне? — сказала княгиня. — Эти девочки меня никогда не видали. Если я не назовусь, может быть, я смогу проникнуть к ним.
— Это лишнее: я сам должен их видеть и говорить с ними, чтобы решить, как действовать… Потом… когда я составлю план, ваша помощь мне, может быть, будет очень полезна… Во всяком случае, будьте завтра утром готовы ехать со мной.
— Куда, отец мой?
— К маршалу Симону!
— К нему?
— Не совсем к нему. Вы поедете в своей карете, я же в наемном экипаже; я попытаюсь пробраться к девушкам, а тем временем вы в нескольких шагах от дома маршала дожидайтесь меня; если я проведу дело успешно, мне нужна будет ваша помощь, и я подойду к вашей карете; вы получите инструкции, и никому в голову не придет, что мы сговорились с вами.
— Хорошо, отец мой! Но я все-таки боюсь за вашу встречу с этим грубым солдатом.
— Господь хранит своего слугу! — отвечал Роден и, обращаясь к д'Эгриньи, прибавил: — А вы перешлите скорее в Вену кому надо донесение о выезде и скором прибытии маршала. Там все предусмотрено. Вечером же я напишу подробно.
На другой день около восьми часов утра княгиня в своей карете, а Роден в фиакре направлялись к дому маршала Симона.
XLVII
Счастье
Уже два дня как маршал Симон уехал.
Восемь часов утра. Дагобер на цыпочках, чтобы паркет не скрипел, пробирается к спальне девушек и осторожно прикладывается ухом к двери. Угрюм неукоснительно следует за хозяином и, кажется, принимает такие же предосторожности, как и он.
Вид у солдата беспокойный и озабоченный. Он шепчет себе тихонько:
— Только бы бедные малютки ничего не слыхали… сегодня ночью! Это бы их испугало, а чем позже они узнают об этом событии, тем лучше. Бедняжки будут жестоко огорчены; они так радовались и веселились с тех пор, как уверились в любви отца! Они так храбро перенесли разлуку с ним… Надо от них все скрыть, а то они совсем опечалятся.
Затем, еще раз приложившись ухом к двери, солдат продолжал:
— Ничего не слыхать… решительно ничего… а между тем они всегда так рано просыпаются. Быть может, это горе…
Свежие, звонкие раскаты веселого хохота прервали размышления солдата. Они раздались в спальне девушек.
— Ну и отлично: они веселее, чем я думал… значит, ничего не слыхали ночью!.. — проговорил Дагобер, вздыхая с облегчением.
Вскоре хохот так усилился, что обрадованный Дагобер совсем растрогался. Очень давно его дети не смеялись так весело. На глазах солдата навернулись слезы при мысли, что наконец-то сироты вернулись к ясной веселости, свойственной их возрасту. Затем умиление сменилось радостью, и, наклонившись, приставив ухо к двери, упираясь руками в колени, покачивая головой, Дагобер, довольный и сияющий, сопровождал немым смехом, приподнимавшим его усы, взрывы веселости, усиливавшиеся в спальной… Наконец, так как нет ничего заразительней веселости, довольный старик не мог сдержаться и сам расхохотался во все горло, так как Роза и Бланш смеялись от всего сердца. Угрюм сначала смотрел на своего господина с глубоким и молчаливым недоумением, потому что никогда не видел, чтобы он так потешался, а затем принялся вопросительно лаять.
При этих столь знакомых звуках из спальной, где хохот прекратился, послышался голос Розы, дрожавший от нового приступа веселья:
— Вы уж очень рано встали, господин Угрюм!
— Не можете ли вы сказать нам, который час, господин Угрюм? — прибавила Бланш.
— Извольте, сударыня: восемь часов! — притворно-грубым голосом отвечал Дагобер, сопровождая шутку смехом.
Послышался возглас веселого изумления, и Роза крикнула:
— Добрый день, Дагобер!
— Добрый день, дети… Не в упрек будь вам сказано, вы сегодня совсем обленились!
— Мы не виноваты, к нам не приходила еще наша милая Августина… мы ее ждем!
— Вот оно! — прошептал Дагобер, лицо которого снова приняло озабоченное выражение.
Немного путаясь, как человек, не привыкший лгать, он отвечал: