— «О нет, нет, храбрый папа! — отвечали ему мы, — продолжала, воодушевляясь, Роза. — Мы не были бы твоими дочерьми, если бы стали тебя удерживать и ослаблять твое мужество нашей печалью. Поезжай, и мы каждый день будем с гордостью повторять: „Отец покинул нас во имя благородного, великодушного дела, и нам сладко с этой мыслью ждать его возвращения“».
— Как важно помнить о долге, о преданности, сестра? Подумай: она дала отцу силу расстаться с нами без печали, а нам — мужество весело ждать его возвращения!
— А какое спокойствие наступило! Нас не мучат больше сны — предвестники горя!
— Теперь, сестра, мы дожили до настоящего счастья, ведь так?
— Не знаю, как ты, а я теперь чувствую себя и сильнее, и смелее, и готовой бороться с несчастием.
— Еще бы. Подумай, сколько нас теперь: отец, мы с флангов…
— Дагобер в авангарде, Угрюм в арьергарде: целая армия…
— Напади-ка кто на нас… хоть тысяча эскадронов! — прибавил веселый бас, и на пороге появился счастливый, веселый Дагобер. Он слышал последние слова девушек, прежде чем войти в комнату.
— Ага! Ты подслушивал… Какой любопытный! — весело закричала Роза, выходя с сестрой в залу и ласково обнимая старика.
— Еще бы! Да еще пожалел, что у меня не такие громадные уши, как у Угрюма, чтобы побольше услыхать! Ах вы мои храбрые девочки! Вот такими-то я вас и люблю!.. Ах вы, черт меня возьми, бедовые мои! Скажем-ка горю: полуоборот налево! Марш!.. Черт побери!
— Славно!.. Гляди-ка! Он теперь, пожалуй, начнет нас учить браниться! — смеялась Роза.
— А что же? Иногда не мешает! Это очень успокаивает, — говорил солдат. — И если бы для того, чтобы переносить горе, не было миллиона словечек, как…
— Замолчишь ли ты? — говорила Роза, зажимая своей прелестной рукой рот старика. — Что если бы тебя услыхала Августина!
— Бедняжка! Такая кроткая, робкая! — сказала Бланш.
— Она бы страшно перепугалась…
— Да… да… — с замешательством проговорил Дагобер. — Но она нас не услышит… она ведь в деревне…
— Какая хорошая женщина! — продолжала Бланш. — Она сказала один раз о тебе кое-что, и тут проявилось все ее превосходное сердце.
— Да, — прибавила Роза, — говоря о тебе, она выразилась так: «Конечно, рядом с преданностью господина Дагобера моя привязанность для вас слишком нова и ничтожна, но если вы в ней и не нуждаетесь, я имею право также испытывать ее к вам».
— Золотое сердце было… то бишь есть… золотое сердце у этой женщины, — сказал Дагобер и подумал: «Как нарочно все о ней, бедняжке, заговаривают!»
— Впрочем, наш отец знал, кого выбрать! Она — вдова его товарища по службе.
— И как она тревожилась, видя нашу печаль, как старалась нас утешить!
— Я двадцать раз видела, что у нее были глаза полны слез, когда она на нас смотрела, — продолжала Роза. — Она очень нас любит, и мы ее также… и знаешь, что мы придумали, когда папа вернется?..
— Да молчи, сестра… — прервала ее со смехом Бланш. — Дагобер не сумеет сохранить нашу тайну.
— Он-то?
— Сумеешь сохранить секрет, Дагобер?
— Знаете, — с растущим смущением заметил солдат, — лучше, если вы ничего мне не скажете…
— Ты ничего, значит, не можешь скрыть от госпожи Августины?
— Ах вы, Дагобер, Дагобер, — весело говорила Бланш, грозя ему пальцем. — Вы, кажется, кокетничаете с нашей гувернанткой!
— Я… кокетничаю?! — сказал солдат.
И тон, и выражение, с каким Дагобер произнес эти слова, были так красноречивы, что девушки расхохотались.
В эту минуту отворилась дверь в залу.
Появился Жокрис и объявил громогласно:
— Господин Роден.
И вслед за ним в комнату проскользнул иезуит. Попав в залу, он считал, что игра уже выиграна, и его змеиные глазки заблестели. Трудно описать изумление сестер и гнев Дагобера при этом неожиданном появлении.
Подбежав к Жокрису, Дагобер схватил его за шиворот и закричал:
— Как смел ты кого бы то ни было впустить без позволения?
— Помилуйте, господин Дагобер! — кричал Жокрис, бросаясь на колени с самым глупым умоляющим видом.
— Вон отсюда… а главное, вы… вон!.. Слышите… вон! — угрожающе напустился солдат на Родена, уже пробиравшегося к сиротам с лицемерной улыбкой.
— Ваш слуга, — смиренно раскланялся иезуит, не трогаясь с места.
— А ты-то уберешься? — кричал солдат на Жокриса, который не поднимался с колен, зная, что в таком положении он сумеет сказать все, что надо, прежде чем Дагобер его вытолкает.