— Ну что, господа, как дела? — спрашивал один из вновь прибывших. — Не уменьшился подвоз больных за ночь?
— Нет, к несчастью… Врачи говорят, что эпидемия достигла высшей точки.
— Остается надеяться, что она теперь начнет уменьшаться!
— А из числа тех, кого мы пришли сменять, нет заболевших?
— Нас было одиннадцать, а осталось девять.
— Грустно… А кто заразился?
— Одна из жертв… молодой офицер, кавалерист в отпуску… двадцати пяти лет… Его поразило вдруг… Через каких-нибудь четверть часа он был готов… Это нас ужасно поразило, хотя подобные вещи случались и раньше.
— Бедный молодой человек!
— И какой он был мастер утешать и поднимать дух больных… Многих, заболевших скорее от страха, ему удалось совсем поставить на ноги…
— Жаль беднягу… Зато какая благородная смерть! Она не менее мужественна, чем смерть в битве!
— Да, с ним в усердии и мужестве может, пожалуй, потягаться только тот священник с ангельским лицом, которого зовут аббатом Габриелем. Он тоже почти без отдыха переходит от одного больного к другому, ухаживая за всеми. Никого-то он не забудет! Его утешения исходят из глубины сердца, а вовсе не являются заученными банальностями, произносимыми из профессионального долга. Я видел, как он оплакивал смерть одной несчастной, которой сам и глаза закрыл после ужасной агонии. Ах! Если бы все священники походили на него!
— Еще бы! Что может быть достойнее хорошего священника!.. Ну, а другая жертва?
— Ах, какая ужасная смерть… Не будем об этом говорить… И без того эта потрясающая картина стоит у меня перед глазами.
— Холера?
— Если бы только она, я не испугался бы так этой смерти.
— Что же это за смерть?
— Ужасная история!.. Дня три тому назад сюда привезли человека, заболевшего холерой… Вы, верно, слыхали о нем? Это укротитель зверей Морок, на представления которого в Порт-Сен-Мартен сбегался весь Париж.
— Как же, помню. Еще он разыгрывал пантомиму с участием прирученной черной пантеры.
— Ну да! Я сам был на том представлении, когда какой-то индус, говорят на пари, убил эту пантеру… Ну вот у этого самого Морока, кроме холеры, оказалась еще ужасная болезнь!
— Какая же?
— Бешенство!
— Он взбесился?
— Да… он признался, что за несколько дней до этого его укусила одна из его сторожевых собак. К несчастью, признание было сделано уже поздно, после страшного приступа, стоившего жизни несчастному, которого мы оплакиваем.
— Как же это произошло?
— Морок занимал комнату вместе с тремя другими больными. Вдруг в припадке бешенства он вскочил с ужасными криками… и как безумный бросился в коридор… Несчастный наш товарищ побежал к нему и хотел его схватить. Борьба довела бешенство Морока до страшных пределов; он бросился на нашего товарища, старавшегося его удержать, начал его кусать, грызть… и затем упал в конвульсиях.
— В самом деле ужасно… И, несмотря на помощь, жертва Морока?..
— Умер сегодня в страшных мучениях. От этого потрясения у бедняги сделалось острое воспаление мозга.
— А Морок умер?
— Не знаю… Его должны были снести в госпиталь связанного, воспользовавшись его обессиленностью после припадка. Пока его заперли в комнате наверху.
— Но он безнадежен?
— Вероятно… врачи дают ему не более суток.
Беседующие находились в большой комнате первого этажа, служившей приемной для добровольных санитаров, окна которой выходили на двор.
— Боже! Посмотрите-ка! — воскликнул один из собеседников, выглянув в окно. — Какие прелестные девушки вышли из этой красивой кареты… И как они похожи… Вот удивительное сходство!
— Верно, близнецы… Бедняжки, они в трауре… наверно, оплакивают смерть отца или матери?
— Кажется, они идут сюда…
— Да… входят на крыльцо…
Вскоре в приемную вошли Роза и Бланш, робкие, взволнованные, но с огнем лихорадочной решимости в глазах.
Один из мужчин, сжалившись над их смущением, подошел к ним и с любезной предупредительностью спросил:
— Что вам угодно, сударыни?
— Здесь больница улицы Белой Горы? — спросила Роза.
— Здесь, мадемуазель.
— Дня два тому назад сюда была привезена одна дама, Августина дю Грамблей. Можем ли мы ее видеть?
— Я должен вам заметить… мадемуазель… что посещение больных далеко не безопасно.
— Мы желаем видеть очень близкого и дорогого нам друга! — заметила Роза кротким, но твердым голосом, который достаточно говорил о презрении к опасности.