«Сара такая живая, энергичная, решительная…
И все равно, по-прежнему ее маленькая темноволосая дочурка…
Да что это! Что за мысли! Саре они бы страшно не понравились — как и всех ее сверстниц, девочку раздражает любое проявление нежных чувств родителями. „Что за глупости, мама!“ — только от них и слышишь.
От помощи они, впрочем, не отказываются. Отнести вещи дочери в химчистку, забрать оттуда, а то и расплатиться из своего кармана — это обычное дело. Неприятные разговоры („если Кэрол позвонишь ты, мама, это будет намного проще“). Бесконечная уборка („Ах, мамочка, я, разумеется, собиралась сама все разобрать, но сейчас я просто убегаю!“).
„Когда я была молодой…“ — подумала Энн, уносясь мыслями в далекое прошлое.
Энн росла в старомодном доме. Уборка, разнообразные поручения, ведение бухгалтерских книг, рассылка приглашений и прочих светских писем — все эти занятия были для Энн привычными и естественными: дочери существуют для того, чтобы помогать родителям, а не наоборот.
Проходя мимо книжного развала, Энн внезапно спросила себя: „А какой подход правильнее?“
Дети ухаживают за родителями или родители за детьми — но существующая между ними глубинная живая связь от этого не меняется. По убеждению Энн, ее и Сару связывает глубокая искренняя любовь. А было ли такое между нею и ее матерью? Пожалуй, нет, — в дни ее юности под внешней оболочкой нежности и любви между детьми и родителями в действительности скрывалось то самое небрежно-добродушное безразличие, которым сейчас так модно бравировать».
Это на редкость автобиографичные строки, но их не прочесть в «Автобиографии» даже между строк. Это она могла доверить только Мэри Уэстмакотт…
Героиня романа очень любит дочь и даже ее понимает:
«Разумеется, быть матерью — чудо. Как бы снова проживаешь свою молодость, только без свойственных этой поре страданий, что личное в жизни на самом деле пустяки, можно позволить себе снисходительную улыбку по поводу очередных терзаний.
„Нет, мама, — горячилась Сара. — Это страшно серьезно. Не смейся, пожалуйста. У Нади все будущее поставлено на карту!“
Но за сорок один год Энн неоднократно имела случай убедиться в том, что „все будущее“ очень редко бывает поставленным на карту. Жизнь намного устойчивее и прочнее, чем принято считать».
Дочь питает к матери чувства, которые положено питать современной девице — внешнее пренебрежение и внутреннюю готовность слушать ее советы и принимать помощь. Одновременно дочь открыто проявляет ревность к предполагаемому будущему мужу матери — разумеется, из чувства заботы о «старушке» («Возраст матери — сорок один год — представлялся Саре весьма преклонным, тогда как сама Энн не без усилия могла думать о себе как о женщине средних лет»). Дочь устраивает сцены и скандалы, — и мать жертвует своей любовью, нечаянно калеча и судьбу жениха, с горя ушедшего к юной стерве. Тут наступает цепная реакция: мать толкает дочь на брак по расчету с наркодельцом, потом пытается удержать от развода — дочь заявляет, что мать ее ненавидит, — мать признается, что так оно и есть, и напоминает причину… Извинения, слезы, страдания… Дочь находит силы уехать от мужа с возлюбленным, но матери остается искать утешения у Бога…
Как и надеялась Агата Маллоуэн, ее дорогая Мэри Уэстмакотт полностью оправдала второй брак по любви: он лучше не только для матери, но и для дочери, потому что они навеки соединены природой, и то, что по-настоящему хорошо для одной, хорошо для обеих! Конечно, если речь идет о подлинной любви, а легко ли ее распознать?.. Однако в своей любви к избраннику Агата Кристи не сомневалась и, проиграв крайний вариант развития судьбы еще не подросшей дочери, успокоилась. Что бы ни ждало в будущем ее Розалинду, хуже, надо надеяться, не получится!
С тех пор о Мэри Уэстмакотт не было слышно, но она не расставалась с Агатой Кристи, бесконечно обсуждала с ней проблемы отношения к дочери в ее невозвратном детстве, когда та жила под присмотром нянь и видела мать лишь вечерами. Все так тогда жили — но правильно ли это? И так и оставался неразрешенным вопрос о нравственности согласия на развод с учетом интересов ребенка, в ту пору почти ею забытых… И наконец эти внутренние беседы вырвались наружу, в замысел новой книги, где «неуклонно должны нарастать напряжение и тревога, неотвратимо должен вставать перед героиней вопрос, которым, я уверена, когда-нибудь задается каждый — кто я? Каков я на самом деле? Что думают обо мне люди, которых я люблю? Действительно ли они думают обо мне то, что мне кажется? Все вокруг внезапно начинает видеться по-другому, в новом свете. Вы пытаетесь успокаивать себя, но подозрения и тревога не исчезают».