— Что, черт возьми, ты готовишь? — спросил Макс.
— Копченую рыбу, — ответила я. — Хочешь? — Мы взглянули друг на друга. — Макс, — сказала я, — ты же стал килограммов на пятнадцать тяжелее!
— Около того. Но и ты не похудела, — добавил он.
— Это потому, что ела одну картошку, — попыталась оправдаться я. — Когда нет мяса, приходится есть слишком много картошки и хлеба.
Вот так. На двоих у нас было теперь килограммов на двадцать пять больше веса, чем когда он уезжал. Казалось бы, должно было быть наоборот.
— Я думала, что жизнь в пустыне скорее способствует похуданию, — заметила я.
Макс ответил, что пустыни вовсе не способствуют похуданию, потому что там нечего делать, кроме как сидеть, есть жирную пищу и пить пиво.
Какой это был чудный вечер! Мы ели подгоревшую рыбу и были счастливы!»
Пять лет войны словно стали перерывом в ее жизни. Она долго говорила, что «нечто случилось пять лет назад», хотя с тех пор минуло десять: война в счет не шла. Послевоенная атмосфера не раз описана в ее романах. Англия, на чью землю не ступили гитлеровские войска, пострадала гораздо меньше оккупированных стран. Но ее победа обернулась поражением. СССР, понесший неслыханные потери, ценой безмерных усилий вышел из войны сверхдержавой. Англия потеряла Империю — и себя. Прежняя жизнь стремительно разрушалась, Америка ломала британские традиции быта и нравов, цены и налоги взлетали вверх, чтобы уже никогда не упасть. Не было той эйфории от победы, которая потрясла Агату Кристи в ноябре 1918 года. И не стоит удивляться, что герой-победитель премьер-министр Черчилль потерпел сокрушительное поражение на первых же послевоенных выборах: страна, оставив позади ужас войны, голосовала против послевоенного ужаса.
Адмиралтейство вернуло Гринуэй в канун Рождества 1944 года в наихудшем виде. Хозяйке пришлось долго бороться в министерских коридорах и кабинетах за восстановление дома хоть частично за казенный счет. Но кое-что она сохранила как память о войне: «В Гринуэе у меня есть собственный военный музей. В библиотеке, которую во время постоя превратили в столовую, по верхнему периметру стен кто-то из постояльцев сделал фреску. На ней изображены все места, где побывала эта флотилия, начиная с Ки Уэста, Бермуд, Нассау, Марокко и так далее, до слегка приукрашенной картины лесов в окрестностях Гринуэя с виднеющимся сквозь деревья белым домом. А дальше — незаконченное изображение нимфы — очаровательной обнаженной девушки, которая, полагаю, воплощала мечту этих молодых людей о райских девах, ждущих их в конце ратного пути. Их командир спросил у меня в письме, желаю ли я, чтобы эту фреску закрасили и сделали стены такими, как прежде. Я тут же ответила, что это своего рода исторический мемориал, и я очень рада иметь его в своем доме. Над камином кто-то сделал эскизы портретов Уинстона Черчилля, Сталина и президента Рузвельта. Жаль, что я не знаю имени художника».
Теперь она устраивалась в поместье на всю оставшуюся жизнь. Расчищала одичавший сад, расставляла мебель. То были приятнейшие хлопоты, успокаивавшие истерзанные нервы. Она снова чувствовала себя леди, замужней женщиной, просто человеком в человечном окружении. Правда, правительство начало отравлять покой граждан бесчисленными анкетами, очень долго не снимались ограничения на продукты и предметы первой необходимости, прислуга исчезла как класс, в обществе царила депрессия. Думать об экономике или политике вовсе не хотелось. И мучительно билась мысль, что война окончилась — и никаких проблем не разрешила! жертвы оказались напрасными.
Но писатель в лучшем положении, чем его сограждане. Он может выплеснуть боль и тоску на бумагу. И тут одной Мэри Уэстмакотт недостаточно. Агата Кристи смотрела на героев войны, безуспешно пытавшихся втянуться в мирную жизнь, и нет-нет да вспоминала первого мужа, чьи послевоенные страдания некогда прошли незамеченными ею. Как сложилась бы его судьба, окажись он молодым в новых условиях? У нее не было оснований вспоминать Арчи добром, но кое-что, непонятое прежде, хотелось переосмыслить. И она написала «Берег удачи».