— Не слышу извинений твоих, человек.
Он тут же опустил глаза и, к досаде Настасьи Павловны, так и не сказав ни слова, склонился и подобрал с пола бокал, немало не заботясь о том, что капли вина с него стекают на его белый костюм, оставляя на ткани яркие алые пятна. Подобная халатность и безразличие, по мнению Оболенской, ясно свидетельствовали о том, что к бережливости неизвестный явно не привык, а стало быть, обычной обслугой являться никак не мог.
— Как ты думаешь, Кешенька, мой дорогой, этот человек — немой? — поинтересовалась Настасья Павловна у Шульца, а следом воскликнула, быстро переводя свое внимание на новую личность, двигавшуюся к соседнему столику:
— Ой, а у этого господина морда ну прямо совсем как у бульдога. И это точно не к добру, Кеша, клянусь подвязкой моей бабушки Степаниды Матвеевны!
Вопросы и наблюдения сыпались из уст «Авдотьи Никитичны» словно из рога изобилия. Шульц силился понять, как связаны с делом, ради которого они здесь очутились, декольте, бульдоги, подвязки и морда господина напротив, но не мог. Лишь кивнул, растягивая губы в улыбке, что как приклеенная застыла на его лице.
— Ежели вы станете и далее прибегать к описаниям подобного толка, милая моя женушка, боюсь, что мы с вами не только покусителя не задержим, но и впридачу вы получите ополоумевшего лейб-квора в качестве своего супруга, — вполголоса уведомил он Настасью Павловну, пристально оглядывая собравшихся.
К сожалению его, никто из присутствующих решительно не походил под определение «странный человек», коего сам Шульц узнал бы из миллиона. Но раз штабс-капитан с Фучиком были уверены, что убивец находится среди важных персон в кают-компании, у Петра Ивановича не было ни единого повода считать, что это не так.
Слуги двигались быстро и расторопно, выставляя перед пассажирами «Александра» все новые яства. Стоило отдать должное поварам — все было изумительно вкусным. Перебрасываясь с Оболенской ничего не значащими фразами — Настасья Павловна так и норовила обрисовать то, что Шульц видел и сам, при том снабдив это своими впечатлениями — они неспешно обедали. Проплывающие за окном облака, плавный ход дирижабля, вкусная еда и вино сделали свое дело, и Шульц впал в чрезвычайно благодушное состояние.
Приглядывая вполглаза за присутствующими, он предался мыслями исключительно интимного характера. А именно тому, когда же ему стоит наконец выбрать время и объясниться с Оболенской. Он снова погрузился в мечтания о болонках и ранете, когда к их столику подошли сразу двое — пожилой господин с моржовыми усами и сухонькая женщина, оказавшаяся на деле его супругою.
Представившись друг другу, Шульц и барон Балязин — а это был именно он — оставили своих дам сплетничать о шляпках, модах и последних новостях, а сами принялись прогуливаться по кают компании.
— Стало быть вы, Иннокентий Федорович, держите путь в Восточно-Сибирское генерал-губернаторство, — повторил Балязин то, что минутой ранее сообщил ему Шульц, понуждая Петра Ивановича мысленно внести барона в список подозреваемых.
— Стало быть так, — с улыбкою на лице согласился лейб-квор, бросая быстрый взгляд на «Дуняшу», что щебетала о чем-то с баронессой. Вид при этом у ней сделался такой, будто готова была она тотчас вскочить и совершенно невоспитанным образом сбежать. — А вы, господин барон?
— А мы с Гликерией Константиновной никуда путь не держим. Захотелось Ликочке в путешествие отправиться, чтобы птицею под небесами. Вот… выполняю каприз моей баронессы.
Балязин усмехнулся, покрутил ус, очевидно, чрезвычайно гордый собою, и Шульц закивал, соглашаясь. Для чего супружеская чета свела с ними знакомство, оставалось загадкою. Впрочем, посудил сам с собой лейб-квор, заподозрить Балязина в причастности к преступлениям он всегда успеет.
Они вновь принялись прохаживаться по кают-компании, при этом Шульц увлеченно сочинял события своей жизни, обстоятельства встречи с «Авдотьей Никитичной», которые вызвали у барона неподдельный интерес, после чего оба вернулись к своим дамам.
Обед подошел к концу, и Балязины отправились к себе в каюту отдохнуть перед ужином, на котором обещано было представление артистов.
— Что же, Настас… Авдотья Никитична, — обратился Шульц к Оболенской, подавая ей руку. — Надеюсь, вам с госпожой Балязиной было хоть отчасти веселее чем мне с ее супругом.