Дрогнувшим пальцами раскрыла Настасья Павловна письмо и прочла:
Моя дражайшая супруга Настенька,
если читаешь ты теперь эти строки, стало быть, меня уже нет в живых. Знаю, я был тебе никудышным мужем, и зазря ты потратила на меня юные свои годы; но теперь, когда пишу это письмо, я почти не боюсь смерти, которая принесет тебе одно лишь облегчение, и мысль эта утешает меня. Но прежде, чем уйду, я хочу хоть единственный раз сделать для тебя что-то хорошее. Помни о том, что тебе не следует никогда отпускать от себя Моцарта и необходимо всегда иметь под рукой железный веер — они помогут тебе в трудную минуту. Храни тебя Бог,
преданный тебе Алексей Михайлович Оболенский.
Итак, все подтверждалось — покойный муж знал о том, что на него совершено может быть покушение, но ничего не предпринял для того, чтобы защитить себя самого. Милый, рассеянный Алексей Михайлович! Отчего же позволил он оборвать жизнь свою на такой ноте, отчего же позволил злодею сотворить все свои преступления? Он мог бы покинуть двор, мог бы уехать… но нет, всего этого, конечно, Оболенский бы никогда не сделал. Не оставил бы свою мастерскую, не оставил бы императорский двор, где чувствовал себя и свои изобретения нужными и востребованными. И подписал себе тем самым смертный приговор.
Настасья Павловна не знала, сколько еще просидела она так, с последним кратким посланием покойного супруга в руке, обдумывая все тяжкие события, в которые оказалась вмешана и более всего и больнее вспоминалось ей при этом о Петре Ивановиче Шульце, коего, может статься, она потеряла по собственной глупости.
К моменту, когда служанка объявила о визите господина лейб-квора, Оболенская находилась на той стадии снедавшего ее с момента их расставания напряжения, что все мысли и слова разом покинули ее и остался только тревожный стук сердца, бившегося в самых висках, когда сказала она:
— Проси.
При появлении в гостиной Шульца Моцарт деликатно протопал к выходу, но Настасья Павловна этого даже не заметила. Один лишь взгляд на Петра Ивановича дал ей понять, что предстоящий разговор вряд ли принесет то, на что она надеялась в глубине души. Напряженно замерев на самом краешке кушетки, держа спину неестественно прямо, Оболенская, собрав все силы, произнесла:
— Слушаю вас, Петр Иванович.
В момент, когда служанка, открывшая дверь Шульцу и впустившая его в дом пошла справляться о том, сможет ли Настасья Павловна принять его, лейб-квор успел довести себя мыслями до состояния, в котором, пожалуй, не пребывал еще ни разу в жизни, испытывая лишь болезненное равнодушие и желание как можно скорее покончить с предстоящим делом. И столь много всего было в этом самом безразличии, что пестовал в себе Петр Иванович, что таковым назвать его мог он только в своих фантазиях. Ибо стояло за ним лишь убеждение самого себя, что он не испытывает более тех острых и приносящих истые страдания чувств, кои начал испытывать, услышав от Леславского неприглядную правду.
Но стоило ему только войти в гостиную, где дожидалась его визита Оболенская, он почувствовал себя еще более отравленным. Отравленным своей любовью, над которою теперь внутренне насмехался, и своими же мечтаниями, что тоже нынче стали для него предметом горькой и вымученной улыбки.
Заложив руки за спину, он подошел ближе к Настасье Павловне и встал ровно, выправив спину по-военному. Направив взгляд поверх головы Оболенской, глядя на каминную полку с расставленными на ней коваными фигурками, он быстро и отчетливо, словно делал доклад, отрапортовал:
— Я прибыл сюда исключительно оттого, что меж нами было многое не договорено. Теперь же понимаю, что сказать имею вам, Настасья Павловна, не так уж и много. Сие дело, что столкнуло нас с вами, завершено, равно как и завершены наши отношения. И в любом другом случае я бы не прибыл нынче к вам и не потревожил вашего покоя и впредь, кабы не считал, что вы могли счесть себя обязанной мне.
Он сделал паузу, понимая, что ему отчаянно не хватает воздуха, чтобы произнесть свою тираду единым порывом. А может, виною тому было чувство, будто кто-то сдавил ему тисками грудь, отчего сделать следующий вдох было затруднительно.
— Под обязательствами я имею ввиду мое вам предложение руки и сердца, на которое вы не ответили. Прошу прощения, что был столь несдержан, что выказал свои к вам чувства чересчур поспешно, тем самым поставив вас в неловкое положение. Отныне же прошу считать, что все обязательства, которые могла наложить на вас моя несдержанность, забраны мною вместе с предложением. И на сим я откланяюсь с вашего на то позволения.