— Настасья Павловна! — окликнул он, протянув руку и коснувшись ее плеча.
И когда развернулась она, обжигая его взглядом бездонных огромных глаз, он понял, что более не отпустит ее никуда и никогда, даже если окажется сейчас, что она возненавидела его настолько, что не может даже лицезреть перед собою. Даже тогда он будет добиваться ее благосклонности, чего бы ему это не стоило.
— Мы плохо расстались с вами в тот день, — запинаясь проговорил Шульц, чуть придерживая Оболенскую за рукав платья, как то делала она, когда они покинули те злосчастные пещеры. Надеялся лишь, что Настасья Павловна не станет вырываться и ему не придется удерживать ее силой. — Сейчас же я желаю лишь одного: просить прощения у вас за то, что был упрям в том, что делало нас обоих несчастными. И если у вас остались ко мне чувства, о которых вы сказали мне в последнюю нашу встречу, прошу вас ответьте мне, согласны ли вы все еще выйти за меня замуж? Потому что ежели вы сейчас рассмеетесь мне прямо в лицо и скажете, что равнодушны ко мне, клянусь, я погибну прямо на ваших глазах, ибо люблю вас, Настасья Павловна с такой силою, что ни жить мне без вас более, ни дышать.
Единственный голос, что так желала она услышать все дни своего ожидания, раздался среди гула спешащей к дирижаблю толпы столь неожиданно, что почудился поначалу Оболенской лишь далеким видением, эхом прошлой жизни, что казалась теперь такой туманной и невозможной, будто бы всего лишь ей приснилась. Приснилась лодка у старого дерева, под которой неподобающим образом она возлежала; приснилось варьете «Ночная роза», где танцевала она непотребные танцы; приснилась пещера со страшной машиной, где витал настойчивый запах ладана; и мужчина, от поцелуев которого кружилась голова — приснился тоже. За прошедшую накануне бессонную ночь она успела полностью убедить себя, что все это действительно только снилось ей. Так ярко, безумно и отчетливо, но — просто снилось. Вот только рука, что в следующий миг легла на ее плечо и пронзительные голубые глаза, глядящие прямо в душу, были настоящими. Слишком настоящими и слишком ощутимыми. Настолько, что ей было этого просто не перенесть. И, отгораживаясь внутренне от того, кто отказался от нее, не моргнув и глазом, Настасья смотрела теперь на Шульца совершенно безразлично и всеми силами старалась сохранять спокойствие, кое нарушил этот мужчина одним лишь своим появлением. И еще более — словами, которых так ждала она от него еще недавно, и которым теперь не верила ни на грош.
Где же был он раньше со своими признаниями? Когда еще не убедила она себя в том, что он всего лишь ее выдумка? Когда еще не выстроила вокруг сердца высокую стену, за которую теперь пряталась от слетающих с уст Петра Ивановича прекрасных, но запоздалых фраз?
— А вы переменчивы, господин Шульц, что столичная погода, — произнесла Настасья Павловна отстраненным голосом, неспешно выпрастывая из пальцев его свой рукав, как и он поступил с ней когда-то, в той, иной жизни, что все же только снилась ей. Да, только снилась ей. И за мысль эту цеплялась теперь она еще отчаяннее, чем прежде. — Прошу прощения, мой рейс отбывает, — добавила она, пустым взглядом скользнув по лицу Шульца перед тем, как повернуться к нему спиной. И это, пожалуй, было фатальной ее ошибкою.
Потому как покамест шла Оболенская к трапу, настойчиво бились в голове ее тревожные, совсем ненужные ей теперь вопросы: неужто пришел он сюда только для того лишь, чтобы поизмываться над нею всласть напоследок? Неужто лишь мелочная месть привела его к ней в этот последний момент? Но ведь не таким же знала она Петра Ивановича все это время. И не тому хотела верить, что, быть может, могло обезопасить ее от новых страданий, а может, напротив, лишить счастья, что рискует она снова оттолкнуть собственными руками. И в сей миг, когда одной ногою уже ступила Настасья Павловна на трап, весомое свое слово сказало упрямое сердце, бившееся в груди часто-часто, окрыленное новою надеждой, что родилась мгновенно от простых слов «я люблю вас с такою силою, что ни жить мне без вас, ни дышать».
И, отвергнув доводы разума, шепчущего все тише, что не стоит более верить тому, кто однажды уже забрал назад свое слово, а заодно все ее чувства и чаяния, Оболенская помедлила лишь секунду, прежде чем развернуться и решительно зашагать обратно — туда, где стоял, замерев, Петр Иванович, и на лице его застыло такое выражение, что она простила ему в тот же миг все. И, подойдя ближе, произнесла, подпустив в голос напускную строгость: