Натали поступила в Институт иностранных языков… “Кончит Иняз, — думал профессор, — я ее в научный институт переводчицей определю. Может, так и появится любовь к точным наукам. Или же будет педагогом”.
У бабушки были свои планы: выдать внучку замуж за дипломата и отправить за границу. Это, как говорится, программа максимум. Программа минимум — переводчица Интуриста.
Что же касается Натали, то она еще ничего не решила.
В институте у нее было много друзей. Друзей разных и по-разному оценивающих, что есть счастье человека.
Как-то раз у Натали собрались на вечеринку однокурсники. Она была более откровенна, чем всегда, и высказала свое заветное: рви цветы, пока цветут.
— Неужели это твое кредо, — допытывался староста их учебной группы Саша. — Неужели ты серьезно веришь, что любовь может сделать больше, чем труд?
Она усмехнулась и, передернув плечиками, исподлобья оглядела друзей.
— Я не верю ни в силу любви, ни в силу труда. Я верю в силу денег. Искусство жить — искусство делать деньги. Как их делать — это сугубо индивидуально… Не правда ли?
И, не ожидая ответа, звонко рассмеялась, так что трудно было понять — всерьез она или шутит назло Сашке.
Поздно вечером, когда друзья разошлись, Наташа устроила бабушке разнос. Началось все с того, что бабушка сказала:
— Молодец, Натали… Как ты этого Сашку отбрила! Ты не слушай его… И дядьку твоего… Жизни не понимают…
Натали взорвалась:
— Ты дядю не трогай! Слышишь! Не смей!
Димка-кактус
У дяди появился помощник — Дима, молодой инженер-строитель. Диму познакомили с Натали на концерте. В последующие дни бабушка была в полном смятении: Дима отнюдь не мог, по ее мнению, составить счастье внучки, а попытки помешать вспыхнувшему чувству рухнули. Наташа была словно в угаре. Все нравилось ей в Диме — и спортивная фигура, и темные курчавые волосы, лохматившиеся над черными задумчивыми глазами, и его игра на пианино. Впервые она, кажется, по-настоящему полюбила настоящего человека. Он чем-то напоминал ей дядю — такой же ершистый, колючий. Натали прозвала его “кактусом”.
Однажды вечером Натали заявила бабушке, что Дима уезжает в Сибирь строить в тайге новый город и зовет ее с собой, конечно после окончания института.
…Бабушка несколько минут не могла прийти в себя.
— Ты с ума сошла! Тайга. Сибирь… Безумство, бред. Это не для тебя. Да и вообще, что ты нашла в этом…
Была предпринята фронтальная контратака бабушки, мамы, ее друзей. Пытались даже подключить дядю: “Зачем девушке уезжать из Москвы?.. Да еще с ее специальностью…”
Долго Натали терзалась сомнениями. На ребром поставленный вопрос Димы “Поедешь или нет?” она уклончиво ответила: “Впереди целый год. Там видно будет. Но, честно говоря, меня не прельщает романтика тайги. Бабушка, вероятно, права — я не рождена для подвига… Подумай — может, и ты не поедешь?” Дима сжал губы так. что они побелели, и бросил что-то резкое, колючее.
Вскоре он уехал на север, сказав на прощание:
— Что же, я согласен, Наташа. Поживем — увидим. Практика — критерий истины. Буду писать тебе и буду жить ожиданием твоих писем.
Было это в ту пору, когда Наташа уже перешла на последний курс.
— Она преуспевала в занятиях — сказались трудолюбие, способности, интерес к языкам. Каждый раз на институтских встречах студентов с работниками какого-нибудь посольства Натали обращала на себя внимание — отличное произношение и богатый запас слов. И когда Интурист попросил послать к ним на практику группу старшекурсников, среди них оказалась Наташа.
В Интуристе были очень довольны ею. Даже намекнули: “Возможно, пошлем заявку на вас…” Наташе это было приятно. Пожалуй, Интурист ей импонировал больше, чем Димкина тайга. А бабушка и вовсе ликовала: “Все выходит по-моему”.
И вдруг, совершенно неожиданно для друзей по институту, для мамы и бабушки, Наташа перед самым окончанием вуза отказалась идти работать в Интурист. И вообще во всем ее облике, поведении, образе жизни произошли заметные перемены. Откуда этакая хмурость, озабоченность? Куда пропал былой интерес к вечеринкам, танцам? Бабушка склонна была отнести все это за счет Димкиных писем — они приходили чуть ли не через день. И старуха снова всполошилась: “Неужели уедет… До чего же переменчива стрекоза”.