Осень медленно, но верно паковала свои скудные пожитки, собираясь на выход: совсем скоро упадут на землю последние жёлтые листья, ещё цеплявшиеся за кривые чёрные ветви, захрустит утренний ледок на лужах, а там и зима завалит эти поля белым колючим снегом – конец года не за горами. Обычное дело, обычный ход вещей от начала к концу, как было от века и будет ещё не раз. Тогда почему же такая тоска вдруг сжала сердце шипастой стальной перчаткой? Откуда и почему пришла, из какой норы выползла?
Нет ответа. Лишь воет дурным голосом над чёрной землёй одинокий ветер, да несутся по небу низкие коричнево-серые тучи, кутаясь в мелкий липкий дождь, точно в дырявый саван. Когда-то эти холмы были покрыты буйным старым лесом, но потом пришли лесорубы, лихие бородачи в кожаных жилетах, парусиновых штанах с непомерно широкими поясами и шляпах с вышитыми лентами. Застучали топоры, завизжали пилы, и некоторое время всё шло как нельзя лучше, а потом весенние дожди начали понемногу размывать голую почву, которую уже не защищали кроны и корни, разорвали эту землю на куски, смыли к чёрту весь плодородный слой, оставив только коричневую глину, и где раньше был лес, теперь раскинулась грязевая пустыня. Вон, на холме чернеет покосившаяся избушка с дырами слепых окон – все, что осталось от деревни лесорубов. Забрали ли обитатели избушки домового духа с собой, когда уезжали? Живы ли они вообще?
Но потом оказалось что прямо под глиной, совсем неглубоко, лежат пластами руды: медь, железо, бронза, а кое-где находили и небольшие золотые самородки. Тогда приехали сюда пышущие жаром и свистящие белым паром буровые установки, потянулись с севера могучие тягачи, вонзилась в землю сталь – началась новая эра, новый виток бесконечной спирали.
«Смерть вызвала к жизни новую смерть, – думал Фигаро, рассеяно стряхивая сигаретный пепел на землю. – Однако же, бес его подери, откуда эта странная уныль, что лезет под рубаху как этот чёртов ветер? Со мной такое редко бывает; вот как в том проклятом коридоре в архивах, не к ночи будь помянут...»
Особый Отдел, как известно, находился где-то в глубинах Академии Других Наук, в бесконечном лабиринте её коридоров. В незапамятные времена сам Мерлин Первый обустраивая Отдел, разделил его на фрагменты соединенные между собой шорт-треккерами – чем-то вроде блиц-коридоров между уголками пространственных «карманов». В случае нападения на Отдел (а случалось и такое) эти «коридоры» можно было отключить одним движением руки, словно загерметизировав затопленную каюту на корабле.
И, конечно же, шорт-треккеры Отдела вели наружу – не через холл же Академии попадали туда сотрудники. Общее количество входов и их расположение было строго засекречено; каждый агент знал только об одной, максимум, двух точках входа (да и от них его могли в любой момент отрезать, буде такая необходимость возникла бы).
«Двери», через которые Фигаро попадал в Отдел, находились в подвале городских архивов Нижнего Тудыма – старого двухэтажного здания ютившегося на городской окраине за поваленным забором, на обломках которого ржавели витки колючей проволоки. Некогда красный кирпич этих стен почернел от времени и гари, которую в изобилии выплёвывали трубы соседних фабрик, а зарешеченные узкие окна навевали на мысли о тюрьмах и секретных КБ литерных предприятий.
Здесь, на подвальном этаже, была неприметная стальная дверь с хитрым секретным замком, а за дверью – узкий каменный коридор, сырые стены которого освещали тусклые графитовые лампы похожие на гнилые зубы. Для того чтобы попасть в Отдел, нужно было пройти по коридору до конца, встать лицом к тяжёлой серой двери с маленьким глазком-воронкой, сложить руки в Пятый Открывающий знак и произнести кодовое слово. Хлопок – и агент оказывался в Отделе между фикусом в напольном горшке и старым автоматом с содовой (автомат работал, и за медяк мог налить в стакан шипучей газировки с привкусом ржавчины).
Фигаро ненавидел коридор в подвале городских Архивов Нижнего Тудыма.
Каждый раз, когда он проходил эти два десятка футов коричневой кафельной плитки, его охватывало леденящее чувство тёмного беспросветного ужаса, горло сжимал спазм, а из-под сердца рвалась наружу такая чёрная безнадёжная тоска, что впору было сесть на пол и завыть. Даже эфир здесь был словно заляпан грязными пятнами – явление, с которым следователь до этих пор ни разу не сталкивался.
Копаться в бумагах не хотелось, поэтому Фигаро подошёл к расследованию в своём ключе: завалился однажды вечером к сторожу, обитавшему в маленькой комнатушке первого этажа недалеко от парадной двери. Сторож – старичок-инвалид, постоянно гонявший чаи и кипятивший воду в плохо запаянном самоваре, с огромным удовольствием принял от следователя бутылку водки в качестве презента и тут же предложил распить её на двоих, что и было сделано.
От сторожа Фигаро узнал, что во время войны в здании архивов располагался штаб внутренней разведки Тудымского округа, а в коридорчике в подвале расстреливали заключённых.
- Человека выводили в тот коридор, – старик хмурился, поглаживая усы, – по бокам два конвоира, а позади солдат с пистолетом. Обычно, приговорённый даже не догадывался, что его ведут на расстрел. Когда проходили центральную часть коридора – там ещё на стене висел большой красный огнетушитель-пеногон – шедший позади солдат стрелял заключённому в затылок. Всегда в одном и том же месте; так было проще привыкнуть. Тело со временем всё запоминало и в нужный момент действовало само. Конвоиры подхватывали труп и тащили дальше по коридору – видели, там в конце дверь? За ней был ледник на двенадцать мест; там до сих пор воняет хлоркой... Мда... Палач получал две бутылки водки и пол-империалу, а конвоиры потом мыли пол в коридоре. Хотя это было без смысла: там плитка, на которой ни черта не видно... Вот такие вот дела, господин следователь. Авось, не в раю живём.
Фигаро рассказал то, что ему удалось узнать куратору Ноктусу, и спросил, откуда приходит то жуткое чувство чёрной безнадёги, что захлёстывало следователя в коридоре. Ноктус коротко пожал плечами, и сказал:
- Шрамы мира. Что-то глубокое, глубже, чем доступные нам уровни, на которые мы можем прозревать мировой эфир. Это как смрадный сквозняк, который тянет из-за двери времени. Причём почему-то только в некоторых местах... или от некоторых людей. Чёрт его знает, почему так. Как правило, это просто следы прошлого, вроде кровавых пятен под обоями, но, бывает, что такое эхо приходит и из будущего. Очень редко, но бывает. Не забивайте себе этим голову, Фигаро. Что было то прошло.
Следователь поёжился, плотнее запахнувшись в плащ. Сейчас он стоял, фактически, на кладбище, но тёмный тоскливый ветер дул вовсе не из-под земли, где лежали сокрытые следы былых преступлений. Тьма тихо выла над тем местом, где в засохшей грязи отпечатались едва заметные следы дорогих туфель с шипами-пирамидками на подошвах, и Фигаро, как бы он ни старался, не мог заставить себя поверить в то, что этот смрадный поток ядовитого ужаса прилетает к нему из прошлого.
Он швырнул сигарету на землю, раздавил её каблуком, и быстро, постоянно оглядываясь, зашагал к старому «Рейхсвагену». Где-то хрипло закаркала ворона, точно зашёлся удушливым кашлем призрак чахоточника, далеко на западе заворчал гром, и дождь, наконец, хлынул: ровный, холодный и сильный; настоящий осенний дождь, из тех, что топит в грязи все следы и все дороги на свете.
Глава 7
Высокие напольные часы зашипели, зажужжали и мерно, вкрадчиво пробили девять раз. Вечер, но здесь, в Верхнем Тудыме, ещё детское время: на улицах только-только начинали появляться гуляки и всё чаще стучали по брусчатке копыта лошадей запряжённых в мелькающие за окнами пролетки. Дождь холодными пальцами быстро-быстро барабанил по карнизам, но горожанам, похоже, было всё равно: дождь на улице, снег, или извержение вулкана. Главное, что горят в темноте вывески над сомнительного вида разливочными, трепещет пламя под колпаками газовых фонарей и доносится музыка из полуподвальных дыр, где играли в карты на деньги, дрались на деньги, пили на деньги, а также многое другое, о чём не говорят в приличном обществе, если таковое, конечно, ещё где-то осталось.