- Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт.
Фигаро взъерошил волосы, стукнул кулаком по столу, и хмуро уставился на болтавшийся в углу скелет.
В полумраке (горела только настольная лампа) комната – она же морг, она же стоматологический кабинет – выглядела мрачно. Не «загадочно и мрачно», а именно мрачно безо всяких дополнений: тусклый зелёный свет лампы в сорок свечей холодными бликами сверкал на изгибах хирургической стали, тошнотворного вида зубодёрных инструментах и шкафах, за стеклянными дверцами которых плавала в формалине всякая-разная анатомическая гадость, к которой следователь особо не присматривался.
- Чёрт!
Скелет, похоже, был, в целом, согласен. Будучи просто кусочками белёного дерева, коим долженствовало изображать человеческий костяк в натуральную величину, за свою жизнь он успел побыть и вешалкой для шляп, и подпоркой для дверей, и даже пугалом, так что скелету было кое-что известно о жизненных перипетиях.
Следователь покачал головой, вздохнул, ругнулся поматерно, сжал испачканными чернилами пальцами автоматическое перо, и уставился на лист бумаги, что лежал на столе, прижатый по углам потёртыми латунными зажимами для письма. Бумажный лист был уже порядком заляпан кляксами, почёркан и забрызган мелкими чернильными капельками; на нём громоздились друг на дружку овалы и круги с именами в них и путались в дикие узлы идущие от этих кругов стрелки.
«Роберт Фолт» – кричала красночернильная надпись в одном из овалов, от которого тянулись стрелки-ниточки к кружкам «Косой Рене» и «Мартин Фолт». И, конечно же, широкая стрела указующая в самый верх листа, где согбенной виселицей корёжился Большой Вопросительный Знак – таинственный колдун «господин Тренч».
Фигаро вздохнул, и обвёл вопросительный знак красным. Это не слишком помогло мозгу зацепиться, наконец, хоть за что-то в хаотичном переплетении стрелок и имён на бумаге, зато принесло некоторое нервное успокоение. Следователь подумал, и пририсовал вопросительному знаку маленький галстук-бабочку, висящую прямо в воздухе шляпу-цилиндр и усики-стрелочки. Теперь условный колдун-инкогнито выглядел куда солиднее, и Фигаро, удовлетворённо отложив в сторону автоматическое перо, встал с кресла и, шумно отдуваясь, прошёлся по комнате, заложив большие пальцы за брючный ремень.
Вслушиваясь в дробный стук дождевых капель по стеклу, Фигаро вдруг понял, до какой степени ему не хочется заниматься этим делом. Строго говоря, ему не хотелось заниматься вообще ничем; дневной запал выдохся, и теперь следователь чувствовал нечто вроде умственного похмелья.
Напольные часы, тихо прошептав себе под нос едва слышное ругательство, вызвонили четверть. Зашуршал в углу домовой, недоверчиво буравя странного колдуна глазками-бусинами, но Фигаро не обратил на домашнего духа внимания; он медленно подошёл к окну и рассеянно коснулся кончиками пальцев холодного стекла.
За окном пронеслась шумная пролетка, полная смеющихся молодых людей в одинаковых зелёных пальто и девиц в алых дождевиках; девицы делали вид, что сейчас свалятся вниз, на брусчатку (что, в общем-то, было вполне возможно – девицы слишком уж усердствовали), а зелёные дождевики с гиканьем затаскивали девиц обратно. Извозчик – коренастый пожилой мужичок в широкополой шляпе с обвисшими полями – флегматично жевал зубочистку и, похоже, дремал на ходу, грезя горячим супом, печным огнём, штофом водки и мягкой постелью.
«Где-то там, наверняка, и Юск. Днём дантист, понятно, работает, а вот вечерами, похоже, любит гульнуть... С другой стороны, а кто не любит? Может, всё дело в этом? Может, ты хандришь из-за того, что тебе не с кем просто посидеть, поговорить по душам, никуда не спеша и не думая о том, что будет завтра? С Орбом Мерлина на пальце ты совершенно отвык от одиночества, и теперь оно тяготит тебя, точно тяжёлое пальто, в которое приходится влезать после долгого жаркого лета: тут жмёт, там протёрлось, в карманах крошки, а уж сколько оно будет пахнуть шкафной пылью, нафталином и плесенью... Пальто в таких случаях, как правило, вывешивают проветриться. Так может...»
В дверь постучали, легко и нетерпеливо. Так стучат, когда точно знают, что хозяева наверняка ждут гостей: давайте, давайте, дверь нараспашку, несите полотенце и стакан, погода собачья, негоже держать на пороге доброго человека!
«Юск? Да ну, с чего бы это ему ломиться с чёрного хода? Он бы через парадную, а потом... Хотя, может, он уже накидался как плотник, и хочет пообщаться? Хм, почему бы и нет? А если это поздний посетитель? С флюсом, острой болью и вот этим всем? Да нет, чушь – такой визитёр ломанулся бы в двери под вывеской... Хрен с ним, сейчас узнаем...»
Фигаро отодвинул надёжный стальной засов, вытащил из паза цепочку, и открыл дверь.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, в широкополой шляпе с пером, модном кремовом плаще и сапогах со шпорами. Чем-то посетитель напоминал мушкетера, оставившего военную службу, но не дуэли: лихо закрученные усы, бородка клинышком, волевой подбородок и глубокие карие глаза, в которых плясали весёлые чёртики. В руке у мужчины была трость – тяжёлая черная палка с набалдашником в виде львиной головы, и по тому, как поздний посетитель держал её в руке, чувствовалось, что трость – отнюдь не просто красивая игрушка, а ножны, в которых таится скрытое лезвие, или палочка-концентратор (от усача ощутимо веяло колдовством).
- Чем могу? – Следователь приподнял бровь, пытаясь сходу определить, что за заклятье висит на «мушкетёре». Это у него неожиданно получилось: заклинаний было два: «зонтик» – лёгкий кинетический купол, защищавший позднего гостя от дождя, и Фазовый Стробоскопический Щит (творение великого Ангазара, высшая школа сопромага).
- Могу я видеть почтенного господина Фигаро, следователя? – осведомился усач бархатным баритоном, растопившим, должно быть, не одно женское сердечко.
Следователь кивнул.
- Перед вами. Да вы заходите, заходите. Погода нынче дрянская... Вы к господину Юску?
- Нет, – «мушкетёр» широко улыбнулся, – я к вам.
Фигаро нахмурился.
Проблема была в том, что он знал стоявшего перед ним человека. Знал, но никак не мог вспомнить, где и когда...
- Господин следователь, – усач окинул Фигаро крайне озабоченным взглядом, – а вы не подскажете, сколько вы весите?
- Эм-м-м-м... – Брови следователя полезли на лоб. – Эм-м-м... Ну, где-то пудов шесть... наверное. Я давно не... Так, стоп. А вы с какой целью...
Вместо ответа «мушкетёр» достал из кармана маленькую баночку, быстро отвинтил жестяную крышку, и высыпал на ладонь немного белого порошка, который, ехидно ухмыльнувшись, резко сдул c ладони прямо в направлении следовательского носа.
- А..! А-а-а! А-а-а-а-апчхи!! Как… Какого!.. Да что вы...
- Аха-ха-ха-ха-ха, ой, не могу! Ой, держите меня семеро, я сейчас лопну! Ох, мои рёбра! Ай, ну и вы и дубина, Фигаро! Ну и колода! Два раза на один и тот же… па-х-х-х-х-а-а-а-аха-ха!
- Это что, сахарная пудра?! Хм... Да, она самая... Вы что... Вы чего... Стоп. Минутку…
-…
АРТУР?!?
- ...и потом на перекладных добрался до Верхнего Тудыма. Вот такое путешествие от Столицы в вашу глушь. Почему не блиц-порталом? Потому что не хочу! Хочу ездить на лошадях! Плавать на пароходах! Летать на демонах! Кататься в прокуренных плацкартах!.. Ладно, с плацкартами это я перегнул, пожалуй. Но! Я хочу жить, Фигаро, понимаете? Жить! Ух, как же это здорово: вновь обрести живое человеческое тело!
Артур-Зигфрид Медичи, он же Мерлин Первый, основатель Классической школы колдовства, председатель Верховного Совета Белой Башни, глава Колдовского Квадриптиха и прочая и прочая сидел в кресле напротив письменного стола, пил сок из высокого стакана, курил сигару и, оживлённо жестикулируя, без умолку болтал, точно легкомысленная вдовушка на светском рауте. Плащ колдуна сам собой приземлился на хмуро скрипнувший скелет-деревяшку, туда же, на белёную черепушку аккуратно спланировала шляпа, а на полу непонятно откуда организовалась целая кипа дорожных чемоданов: дорогих кожаных пузанов с позолоченными ручками, кодовыми механическими замочками и защитными печатями – от воров, от сглаза и от колдовского досмотра. Хотя Фигаро и так знал, что там внутри: носки, книги, кошельки с золотом, шоколадные батончики и куча запрещённой алхимии: яды, взрывчатка и немного по мелочи.