- Г-с-с-с-спди-и-и-ин Фи-и-и-иг-ро! Ск-к-клько лет! Сколь... сколько зим! Вс-с-с-с-сгда рады видеть, значицца!
Язык у Тихона заплетался, но не так чтобы прямо уж совсем. Следователь счёл это добрым знаком.
- Добрый вечер, Тихон. А держи серебряк на водку. Подскажи: а где их благородие господин Крейн? Никак в отъезде?
- Никак нет, не в отъезде! – Тихон одобрительно осмотрел серебряный империал, подышал на него, потёр о рукав, и спрятал – следователь даже не понял, куда. – Сидят в мансарде, и приказали всем говорить, что уехали в Столицу. Да только ж вы, надо понимать, представитель власти и давний приятель Крейна, дык вас-то он уж точно пустит. Так что заходите, заходите поскорее, а то скоро такой буран рванёт, что ну.
И верно: ветер уже швырял в затылок следователю мокрые комки снега, а низкое, слабо флуоресцирующее небо, казалось, спускалось всё ниже и ниже к земле. Даже без колдовства можно было понять, что ночь будет ещё та. Такие ночи порядочные люди проводят у печи с бутылочкой горячительного, под разговорчик, или, что ничем не хуже, с хорошей книгой, желательно, задраив ставни на «штормовые» запоры.
Тихон поднял стоявшую рядом на тумбочке керосиновую «летучую мышь», и махнул лампой куда-то в темноту, приглашая Фигаро войти, что тот и сделал. Дверь за спиной следователя захлопнулась, и он услышал, как старый слуга, ругаясь на чём свет стоит, воюет со сложной системой засовов. Странно, подумал Фигаро, Крейн никогда не запирал всю эту машинерию на входной двери. Так что же случилось?
Зато у следователя сразу же отпали все вопросы насчёт шапки Тихона: в усадьбе не топили неделю, а то и больше, о чём Фигаро немедленно высказался, не выбирая выражений.
- Да, да, церковный воздушок-то, хе-хе! Их высокоблагородие приказали печи не топить, только, значит, мансарду и прислужные дома. Ну, мансарду-то чего там топить – две буржуйки – вот и всё отопление. Камин, правда, есть ещё, да только нечищеный, и, сдаётся мне, в трубе Вопила завёлся. А какого ляда хозяин зад себе морозит, того знать не знаю, я ему не указ. Только попросил, чтобы я за дверями приглядывал, не идёт ли кто чужой, да денег отвалил столько, что я и за год не пропью. Тут у них, знаете, глазки в стенах есть, и ещё кое-какие хитрости, так что присматривать-то я присматриваю. Да только скучно. Не откажете опрокинуть стопку, ваше благородие, господин-спаситель Фигаро? Угощаю!
«Господином-спасителем» для Крейна Фигаро стал около года назад, когда некая нечисть стала ночами подъедать питомцев городского головы. Кровососки собаками не интересуются, особенно если рядом есть два коровника и конюшня, пиявки – тем более – что для них собака! – так что следователь сразу понял, кого надо ловить. И поймал, спалив ко всем чертям довольно крупное гнездо шипастых крайтов – милейших созданий, похожих на меховые шары, наполовину состоящие из зубастых пастей. Для человека эти Другие были не особо опасны, но кто знает, что случилось бы, расплодись крайты в полный выводок (а в тех подчас насчитывали до двух сотен тварей).
- Хотелось бы стопку, – вздохнул Фигаро, – да только работа, сам понимаешь. Я человек государев. Но потом, после разговора с господином Крейном, очень может быть... Куда в мансарду-то?
- Да вот прямо по этой лестнице, пока в дверь не упрётесь. Только стучите громче, а то я чегой-то думаю, что их светлость уже пьяные. С утра так точно были.
Пустая усадьба навевала жуть; недаром в народе говорили: «в пустой хоромине трое живут: сыч, сова и сам Сатана». Доля правды в этом была: покинутые дома, несущие на себе отпечатки живой «вита» их хозяев, очень быстро становились объектами пристального интереса со стороны Других существ самого разного толка.
Здесь, конечно, ничего подобного не было: заклятья на стенах крепки и надёжны, хозяин в доме, да и старый суседко-домовой не лыком шит – ни Бродячая Тварь к дому не подойдёт, ни Ночной Летун не подлетит. И всё же, запустенье уже чувствовалось: воздух пах не только пылью и плесенью, но вполне различимым эфирным «хлопком» – кого-то прибил недавно старик-домовой, какую-то зловредную гадину. Да и парочка приведений шлялась тут недавно; осмелели, повылезали из стен да из подвалов.
Не было только одного: последствий тяжёлого боевого колдовства. Не колдовали тут магистры-колдуны, ни недавно, ни давно, ни огненных шаров, ни каскадных заклятий; ни некромантией не пахло, ни сожжённой до самой души плотью. Даже «на ветер», да «на притолоку» никто не ворожил, что было довольно странно для приличного дома в глубинке, где традиции – не пустой звук, и где на ночь под порог подкладывают подкову, которой коня на кладбище подковали.
«В запое он, что ли? – Думал следователь, пыхтя взбираясь по лестнице. – Так если имеешь привычку уходить в запой, то будь добр, переделай лестницы в доме. Это ж и трезвый ноги сломает... Однако, какая тишина: слышно, как мышь в подполе скребёт. Жутко, но, будем честны, не так чтобы очень»
«Да, потому что испугался ты другого»
И верно – здесь Фигаро старался быть откровенным хотя бы с самим собой – пугал его вовсе не старый дом, не странности что с некоторых пор завелись в Верхнем Тудыме и даже не вероятное присутствие в городе демона – хоть бы и Могущества. Его пугало другое.
Ошарашенное выражение на лице Мерлина Первого.
«...меня оглушило, вышвырнуло оттуда... И я бы погиб...»
Когда-то следователь боялся, что старый колдун станет ему кем-то вроде няньки, что, вздыхая и качая головой, всегда вытащит нерадивое чадо из очередной передряги: достанет застрявшую в горшке загребущую руку или не в меру любопытную голову, попавшую в ловушку между стоек перил, даст по заднице ремнём, но потом всё простит, и всё будет хорошо. Однако же Артур был далеко не дурак, он умел, он любил учить! Учить, заставлять, тыкать носом в ошибки и терпеливо натаскивать, науськивать, нацеливать на знания, или, хотя бы, на опыт. Рядом с ним можно было не бояться потерять сноровку.
Но Артур был Мерлином, вот в чём фокус. Древним колдуном, Артуром-Зигфридом Медичи, Мерлином Первым, основателем Колдовского Квадриптиха, творцом Белой Башни, сыном короля-звездочёта и волшебницы из легендарной полумифической страны, величайшим и первым. С Артура начался в своё время мир, в котором Фигаро родился, вырос и жил. И если в этом мире и были колдуны сильнее, то уж наверняка не было никого, кто был бы умнее древнего мудреца, склочника и изобретателя. Даже Лудо из Локсли, живой бог, что мог бы при желании прихлопнуть Мерлина одним движением мысли, был не более чем творением Артура, экспериментом, результатом работы живого и всё ещё гениального ума.
Но теперь появился некто, кто, очевидно, был умнеесамогоМерлина. И мироздание пошатнулось от удара по самым его основам. Во всяком случае, мироздание Фигаро так точно.
Дверь – простая тяжёлая дверь, обитая железом – была расположена невероятно неудобно и странно: лестница как бы резко спотыкалась, проваливаясь на одну ступеньку вниз (это чтобы наверняка разбить себе голову, подумал следователь), и заканчивалась коротким коридорчиком, который тут же словно бы стукался лбом о двери в мансарду (а это, видимо, для того, чтобы сломать шею). К тому же в этом каменном мешке (назвать это «коридором» у Фигаро не повернулся бы язык) было темно, как в погребе.
Чертыхнувшись, следователь зажёг неяркий колдовской огонёк – позади, чуть выше затылка, чтобы не ослепить себя самого. Не то чтобы он всерьёз рассчитывал вот прямо сейчас драться, но всё же, всё же...
«...заклятья, пули – не важно. Первой целью станет ваш «светлячок», поэтому вешайте его выше головы, чуть в стороне и всегда позади, чтобы свет не мешал целиться вам самим...»
Фигаро поморщился, почесал нос, и, замерев, прислушался. Из-за двери доносились приглушённые голоса – именно голоса, во множественном числе. Если городской голова и находился за этими дверями, то он явно был не один.
Проверив висящие «на пальцах» заклятья, следователь прошептал простенькую формулу, и звуки, доносящиеся из-за двери, словно бы загустели, став звонче, точно говорящие находились в конце длинной водосточной трубы.