Фолт немного помолчал, рассеяно глядя в свою чашку, словно пытаясь понять, что ему напророчила кофейная гуща.
- Как я уже говорил, я совершенно ничего не понимал. Но кое-что до меня дошло: судя по всему, Мартин притащил в клуб к «детишкам» что-то эдакое, и это что-то так сильно впечатлило Рене, что он решил войти в долю. Только Косой подумал, что Мартин имеет к этому чему-то лишь опосредственное отношение, и на самом деле, за всем, что бы там, в «Шервуде», не происходило, на самом деле, стою я. Признаться, я его понимаю: Мартин, при всей моей любви к нему, довольно-таки бестолковый молодой человек. Хитрый, пронырливый – вот как я – но не умный. Так что на месте Рене я тоже бы подумал, что мой сын – просто ширма.
Фолт резким жестом взлохматил причёску (почти один-в-один как Фигаро, когда он нервничал), и следователь увидел, что волосы хозяина усадьбы почти полностью седые у корней; похоже, он их регулярно подкрашивал.
- Я оказался в двоякой ситуации: с ходу признаться Рене, что мне ничего не известно о происходящем в «Шервуде», или ломать комедию до последнего? В первом случае, Косой бы переключился на Мартина, что мне тоже совершенно не нравилось. Да, клуб охраняют ребята из «Платц», но ведь, думал я, выходит же Мартин оттуда хотя бы время от времени? Тут-то люди Рене бы его и сцапали, а с моим сыном Косой, скорее всего, не стал бы особо любезничать, хотя бы потому, что Мартин не умеет держать язык за зубами, и лишён даже намёков на дипломатический талант. Но и врать про то, о чём мне ничего не известно я не мог тоже. Хотя бы потому, что Рене наверняка знал куда больше, чем я. Оставалось одно: попытаться выиграть время, проскочив между капельками дождя. Я спросил у Косого, почему, по его мнению, вся эта затея с «Шервудом» – глупость? Зачем ехать в Столицу или Аврору? Не успеется ли? Ну, в таком духе.
- Ага. Вы попытались выкачать из него как можно больше информации.
- Конечно. Он был уверен, что за тем, что происходит – чем бы оно ни было – стою я; уверен настолько, что никакие альтернативные варианты даже не приходили ему в голову. Рене сразу спросил: представляю ли я вообще, сколько золота отвалит столичная знать за такие возможности? Разве мало, говорил он, в Столице семей, которые годами бьются над тем, чтобы развить в своих чадах талант музыканта или художника? А сколько богатеев мечтают стать сильнее, выше, умнее? Торговать мечтой, сказал Рене, ничуть не хуже, чем торговать бессмертием, и через год мы выгодно продадим наше предприятие, после чего уедем на личные острова купаться в алмазах. Мало-помалу, у меня в голове постепенно начала складываться общая картина: похоже – и я понимаю, что это звучит как бред – кто-то изобрёл нечто, позволяющее передавать таланты одного человека другому. Как? Колдовство, алхимия – я не знаю. Понятия не имею! Да и кто вообще бы в такое поверил? Зато я понял, как мне выиграть немного времени. Я сказал Рене, что он, как деловой человек, должен понимать, что такие вопросы с кандачка не решаются, что мне нужно подумать, но, в общем, я, скорее, поддерживаю его идею, и соврем не против купаться в золоте. Косой улыбнулся, и сказал, что даёт мне неделю, но мне стоит задуматься вот о чём: пусть у меня и есть «эта новая штука», но мне всё равно понадобятся доноры, и что этот момент он берёт на себя. Пятьдесят на пятьдесят, Роберт, заявил он, откланялся, пожелал мне спокойной ночи, и уехал.
Фолт тяжело вздохнул, и снова потянулся за кофейником. Было видно, что он приближается к самой неприятной для него части истории.
- Время я выиграл, – хмуро сказал он, – да только совершенно не понимал, что мне с этим временем делать. Хватать Мартина и уезжать на Дальнюю Хлябь? Идти прямиком в инквизицию? Спалить чёртов «Шервуд» дотла? Вот только я прекрасно понимал, что Рене далеко не дурак, и что теперь за мной будет установлена круглосуточная слежка – просто на всякий случай. И что инквизиция не выход, потому как старший инквизитор Кранц уже нанёс визит к нашим золотым деткам, а, стало быть... Чёрт, конечно, он мог явиться туда просто с инспекцией, но я же не мог знать этого наверняка!