Продолжая рассказ, он сделал шаг вперед, и лунный свет упал на его руки — пальцы были испачканы чем-то темным, что я сначала принял за грязь, но потом понял: это была засохшая кровь.
— Я ведь не сразу нашел мерзавца. Мне пришлось... опрашивать свидетелей и полицейских.
Он произнес это слово с особой интонацией, и стало ясно, что его «опросы» вряд ли ограничивались вежливыми беседами.
— Потом я проверил всех членов банды. Все произошло слишком быстро, и воспоминания были противоречивыми.
Его губы искривились.
— Я не могу действовать днем, поэтому мое расследование длилось так долго.
Он помолчал, и в тишине стали слышны шорохи, доносящиеся со всех сторон кладбища.
— В тех словах, про грехи... Там есть один секрет. Грешник должен причинить истинную душевную боль вампиру.
Его голос сорвался, став вдруг став почти человеческим.
— Что ж... Все условия выполнены. Я оставил вам цитату как подсказку, и вы не подвели. Убейте меня, я готов и хочу умереть. Я очень устал... Мой род закончился. Я хочу освободиться...
Илса вздохнула, и я увидел, как она незаметно сжимает и разжимает кулаки — ее обычный жест, когда она нервничает.
— Мы не можем...
— Можете, я знаю! — резко выкрикнул Луи.
Я посмотрел на свои узоры. Они совершенно успокоились. Опасности от вампира не ощущалось.
— Ты прав... мы можем... — тихо ответил я, чувствуя тяжесть своего решения.
Мы вернулись в отель под утро, когда первые лучи солнца уже золотили крыши Монмартра. Уставшие и мрачные, мы брели по пустынным улицам, и даже Мор, обычно такой бойкий, молча сидел у меня на плече, лишь изредка пощелкивая клювом. Ворон остался на старом клене во дворе отеля. Илса сказала, что ему нужно полетать и развеяться. Нам бы тоже не мешало как-то поднять настроение, но единственное, на что хватало сил — это молча подняться по скрипучей лестнице.
Сходив по очереди в душ. Вода лилась то ледяная, то обжигающе горячая, и это бодрило. Мы заказали завтрак в номер. Только после свежих круасанов с хрустящей корочкой, яичницы с трюфелями и крепкого черного кофе нас немного «отпустило».
— Ты уверен, что он не укусил тебя? — притворно-серьезно спросила Илса, проводя прохладными пальцами по моей шее.
Ее ногти слегка царапали кожу. Я усмехнулся, чувствуя, как наконец-то расслабляюсь.
— Проверишь?
За окном полностью рассвело. Париж проснулся, и его захлестнула каждодневная суета: гудки машин, смех прохожих. День святого Валентина мы все-таки отметили, смягчив шоколадом, шампанским и любовью горечь нашей работы.
А на Пер-Лашезе, в старом склепе, теперь лежала лишь горсть пепла и потускневший золотой медальон с выгравированным именем «Луи-Габриэль».
5
Вас может удивлять, что я понимаю и разговариваю на нескольких языках. Это не то, что я учил в институте или по учебникам, помогла не зубрежка правил и не практика с носителями. Всё гораздо проще и сложнее одновременно. Это происходит само собой.
Когда духи приходят, а они приходят постоянно, они говорят на своих наречиях. Мансийский охотник, чей прах давно растворился в земле, шепчет мне на ухо предупреждение на языке, которому сотни лет. Я чувствую запах тайги и хруст снега под ногами. Китайская девушка из эпохи Тан, с лицом, как у фарфоровой куклы, плачет стихами, которые уже никто не помнит. Французский гренадер наполеоновской армии, до сих пор пахнущий порохом и кровью, ругается так, что даже парижский таксист покраснел бы.
Но в тонком мире, за той гранью, где их голоса становятся по-настоящему ясными, все эти языки — просто разные оттенки одного. Я их не учу. Я их слышу и… понимаю. И когда дух уходит, выполнив свою миссию или просто наговорившись, язык остается со мной, как отпечаток на сознании. Как будто я всегда его знал. Просто забыл и вдруг вспомнил.
Дед, настоящий, инициированный шаман, который знает и понимает гораздо больше меня, говорит, что это и дар, и проклятие одновременно. Мозг, даже мой, может вместить не больше двадцати таких «отпечатков». Дальше начинается перегрузка: начинаешь их путать, слова наслаиваются друг на друга, сложно удерживать внимание, реальность расплывается. Существуют старинные методики борьбы с этими трудностями, но мне пока они, к счастью, не актуальны. Я уже набрал тринадцать языков. Осталось семь свободных мест — как слоты в оперативной памяти компьютера, который нельзя «проапгрейдить».
Сейчас в моем активе, если это можно так назвать: русский (мой родной, единственный, выученный обычным путем), древнерусский (от одного из предков-стрельцов по бабушкиной линии), китайский (от придворного чиновника династии Мин), английский (от буйного повешенного пирата), французский (от тихой гувернантки в доме какого-то российского аристократа), немецкий (от молодого солдата, так и не вернувшегося из-под Сталинграда), а еще финский, польский, арабский, итальянский, испанский и четыре сибирских наречия.