Морриг с недовольным карканьем вспорхнул под потолок на одну из деревянных балок, чтобы было удобнее наблюдать.
Я закрыл глаза, позволив сознанию коснуться металла. И тут же на меня обрушился вихрь образов. Не крики, не слова, а чистый, нефильтрованный ужас. Женский испуганный вздох. И… гулкая, всепоглощающая пустота. Не злоба, не ненависть. Пустота, которая хочет заполниться.
Я резко отдернул руку, будто обжегся. Узоры на руке медленно успокаивались.
— Это не призрак, — сказал я себе тихо.
— Это что-то другое.
Ночью я остался в галерее один. Охрана, получившая строжайший приказ не беспокоить «специалиста по аномалиям», обходила этот этаж за километр. Я сидел на холодном каменном полу, прислонившись к стене напротив злополучного доспеха, и ждал. Мор дремал у меня на колене.
Тишина была абсолютной. Даже духи этого места, а их здесь должно было быть немало, затаились. И от этого было еще страшнее. Вскоре я услышал тихий, металлический лязг. Как будто кто-то внутри доспеха глубоко вздохнул и пошевелился.
Я открыл глаза. Доспех фон Ортеля стоял на своем месте. Но его правая рука, которая до этого была опущена вдоль тела, теперь была слегка согнута в локте. Положение пальцев на металлической перчатке изменилось, теперь они будто сжимали невидимую рукоять меча, а не расслабленно висели вдоль тела.
Воздух в галерее стал густым, тяжелым. Узоры на моей руке снова пришли в движение. Они натянулись в сторону доспеха, чувствуя угрозу. Я медленно поднялся на ноги, не сводя глаз с пустого забрала.
— Кто ты? — спросил я вслух, и мой голос глухо отозвался под сводами.
— Что тебе нужно?
Ответа не последовало. Но доспех двинулся. Это был не шаг, а скорее смещение, едва заметный сдвиг всего корпуса в мою сторону. Холодная пустота за забралом будто бы уставилась на меня.
Я сосредоточился, позволив восприятию расшириться, и тогда почувствовал это. Не злобу. Голод. Древний, всепоглощающий, идущий из самой глубины. И одиночество, такое полное и безграничное, что от него сжималось горло. Он веками стоял здесь, немой свидетель, впитывая отголоски жизней, проходивших мимо. Сначала обитатели замка — их ярость, интриги, короткие радости. Потом туристы и постояльцы отеля — их мимолетные восторги, усталость, тщеславие. Он спал, погруженный в этот гул, пока что-то не сдвинулось. Последней каплей стала яркая эмоция той женщины — ее страх.
Он не убивал ее преднамеренно. Ее собственное сердце не выдержало чистого, концентрированного ужаса. А он… он действовал инстинктивно, как пустота, стремящаяся быть заполненной. Он втянул в себя ее последнюю эмоцию, ее панику, а за ней потянулось и все остальное — воспоминания, само ощущение бытия, душа. Чтобы заглушить вечный голод и пустоту. Хотя бы на время.
Я сделал шаг вперед, подняв руку. Узоры на ней пульсировали, создавая вокруг меня слабое защитное «поле».
— Я не твой враг, — сказал я, обращаясь к тому, что скрывалось в стали.
— Я могу помочь. Но тебе нужно отпустить ее.
Доспех замер, его угрожающая поза немного смягчилась. Казалось, он не просто слушает, а впервые за долгое время действительно слышит. И в тишине я уловил слабый-слабый звук похожий на эхо далекого женского плача. А он не спешил ее отпускать. Призрачный плач не стихал. Он не хотел отдавать свое приобретение. Единственное, что согревало его изнутри после столетий забвения.
Я медленно выдохнул, оценивая масштаб работы. Убедить. Не сломать, а именно убедить. Это будет сложно. Очень сложно.
Мор, сидевший на моем плече нервно перебирал лапами, его черное оперение взъерошилось. Он чувствовал то же, что и я — эту ненасытную, бездонную пустоту, исходившую от доспехов.
— Ладно, фон Ортель, — тихо сказал я, медленно приближаясь.
— Давай договоримся. Ты отпускаешь ту женщину, а я… я найду тебе другой способ не быть пустым.
Ответом был тихий, леденящий душу скрежет — доспех сделал еще один шаг ко мне. Его металлические пальцы сжались, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это не была злоба. Это был голод. Древний, слепой, выросший на одиночестве. Я закрыл глаза, отсекая видимую угрозу, и попытался сделать то, что у меня получалось лучше всего — слушать. Пробиться сквозь толщу времени и металла к тому, что осталось внутри.
«Er hob das Schwert in dunkler Nacht,
Sein Herz vom Krieg zur Macht gebracht.
Der Feind voll Wut, die Schlacht entbrannt,
Der Ritter steht — kein Rückzug an!
Zerbrochen ist der Schild, doch er steht,
„Für König und Treue!“ sein Ruf noch fleht.
Sein Name weht durch Zeit und Wind,
Die Ehre lebt, das Wappen sind.
[Он поднял меч в темноте ночной,
Сердце его закалено войной.