Битва сурова, свирепствует враг.
Рыцарь не может отступить назад!
Разбит его щит, но сам он стоит,
«За короля! За верность! — он хрипло кричит.
И имя его в веках прозвучит,
Честь не забыта, герб не забыт.]»
До меня донеслось эхо. Обрывки ощущений, а не мысли или слова. Холод стали на горячей от пота коже. Тяжесть ноши. Запах страха и крови. Затем, всепоглощающая, оглушающая тишина одиночества. Сотни лет стоять в темноте, быть лишь экспонатом, пока мимо тебя проходят чужие жизни. Кто-то останавливается, трогает рукой железо доспеха. Смеется, глядя на форму, крепления и шнуровку. Отпускает шутки.
Он не был злым. Он был забытым. Когда-то храбрый рыцарь, защитник чести, о чьих ратных подвигах слагали песни. Потом их забыли, и песни, и подвиги. Даже имя его знали лишь немногие. То, что осталось в доспехах, долго по крупицам копило энергию. Страх фрау Штрохейм лучом света в вечной тьме добавил все, чего не доставало. Он потянулся к нему, как растение к солнцу, и вобрал в себя. Без злого умысла. Просто потому, что больше не мог стоять пустым.
Я открыл глаза. Доспех стоял в двух шагах, замерший в ожидании. Пустое забрало смотрело прямо на меня.
— Я понимаю, — прошептал я.
— Но ты не можешь брать чужое, тем более душу. Это не твой путь. Ты же воин, защитник…
Я медленно протянул к нему руку.
— Дай мне то, что ты забрал.
Металлическая грудь доспеха с глухим стуком поднялась и опустилась, будто внутри кто-то вздохнул. Из-под забрала послышался тихий, протяжный звук, похожий на стон. И тогда я увидел его — бледный, дрожащий сгусток света, медленно выплывающий из щели между кирасой и наплечником. Он часто пульсировал, как испуганное сердце, и от него исходил чистый, незамутненный ужас.
Это был испуганная душа фрау Штрохейм.
Я осторожно подставил ладонь, и узоры с руки мягко обвили ее, успокаивая, убаюкивая. Сгусток теплел, его дрожь постепенно стихала. Теперь нужно было сделать самое сложное — вернуть ее в поток вечности, чтобы душа женщины могла обрести покой.
Но пустота внутри доспеха снова заныла, теперь уже с оттенком отчаяния. Он снова был один. И я почувствовал, как его «внимание» переключается на меня. На мой собственный страх, на мою жизнь. Раздался оглушительный лязг, рыцарь фон Ортель сделал решительный шаг вперед, и его металлическая рука рванулась к моей шее.
Я отпрыгнул назад, сердце бешено заколотилось в груди. Мор с громким карканьем взмыл вверх, бросаясь на доспех, но его клюв лишь беспомощно цокнул по стали шлема.
Мысль пронеслась мгновенно: нельзя уничтожить. Можно только наполнить. Но чем? И тогда до меня дошло. Памятью. Не одной, а многими. Той, которой со мной делились духи.
Я отскочил еще на шаг, избегая очередного захвата, и снова закрыл глаза, вспоминая голоса. Голос пирата с Ямайки, певший песню о родном острове. Шепот сибирской шаманки, рассказывающей о травах. Плач гувернантки о несбывшейся любви. Я выпустил их всех наружу, не словами, а теплыми, живыми воспоминаниями о том, что значит быть живым.
Галерея наполнилась гулом. Воздух затрепетал от множества голосов, запахов, ощущений. Доспех замер. Его вытянутая рука медленно опустилась. Пустота за забралом, казалось, вслушивалась в этот хаос жизни.
Я продолжал стоять с закрытыми глазами, отдавая ему все, что мог, — эхо чужих жизней, чужих сердец. Это не была одна большая эмоция. Это была мозаика из тысяч маленьких, и вместе они создавали что-то большее — историю жизни.
Раздался протяжный лязг. Я открыл глаза.
Доспех рыцаря фон Ортеля стоял на своем месте, в той же позе, в какой его и установили реставраторы. Но что-то в нем изменилось. Исчезло то напряженное ожидание, та хищная готовность. Теперь он был просто древним, красивым металлом, хранящим загадку.
Узоры на моей руке перестали шевелиться. Я тяжело дышал, чувствуя невероятную усталость, будто отдал частицу себя. Морриг спустился ко мне на плечо и тихо дотронулся клювом виска, проверяя, все ли в порядке.
Я посмотрел на доспех.
— Теперь ты не один, — хрипло сказал я.
— У тебя есть, о чем помнить. Словно все они вместе с тобой.
Остаток ночи я провел, сидя на холодном полу напротив него, завершая ритуал освобождения души фрау Штрохейм. Это была несложная, но длительная работа. А когда первые лучи солнца, упали в узкое окно-бойницу, в галерее наконец воцарилась тишина. Спокойная, а не тяжелая и гнетущая, что была здесь ночью. Пустота внутри доспеха больше не ныла от голода.
Я спустился вниз, чувствуя каждую мышцу в спине. Менеджер, не спавший, судя по всему, всю ночь, бросился ко мне.