Дед закончил свою песню, сказанной не как напев, а как заклинание, как приговор, как благословение.
«Духи, примите его под свой покров.
Духи, направляйте его шаг.
Пусть он станет мостом между мирами,
Как стал им я, и как станут те, кто придёт после.
Свершилось.
Огонь принял его тень.
Ветер запомнил его запах.
Теперь он ваш, духи.
Теперь он — шаман.»
Последний удар бубна прозвучал как удар грома. И наступила тишина. Глубокая, абсолютная. Даже треск костра стих, будто огонь замер в ожидании.
И в этой тишине я услышал ответ. Он шел со всех сторон, из хоровода духов, из-за валунов, из-под земли, с неба.
«Видим…
Слышим…
Принимаем…»
Три слова. Простые. Неизбежные. Они вошли в меня и зажглись там пламенем, как три солнца.
Морриг каркнул. Он развернул крылья, и его клекот, низкий, вибрирующий, наполнил всю поляну, заставив туман содрогнуться. Это был гимн новому шаману.
Я встал. Ноги дрожали, но выдержали. Дед тоже встал. Мы стояли друг напротив друга, разделенные костром и центральным камнем. Он кивнул мне: «Теперь твоя очередь».
Мы начали обходить поляну по кругу, против часовой стрелки, навстречу хороводу духов. Дед шел впереди, я — следом. Духи не расступались. Они стояли, образуя живое, плотное кольцо. И когда дед проходил мимо, каждый из них протягивал руку, пальцы-щупальца-клубы тумана, и касался его плеча, руки, головы. Легко, почти невесомо. Это было благословение. Прощание.
А затем дотрагивались до меня…
Первый дух, похожий на человека с головой оленя, протянул ко мне руку. Его пальцы коснулись моего предплечья, и на коже остался тонкий, жгучий порез. Я сжал зубы. Шагнул дальше. Второй дух — силуэт похожий на медведя с острыми, как бритва, когтями — провел по моей спине. Я почувствовал, как ткань рубахи затрещала, вслед за этим кожу обожгло болью. Теплая кровь тут же выступила и потекла по позвоночнику вниз.
Третий. Четвертый. Пятый.
Они не причиняли боли из злобы. Это был знак. Печать. Каждый порез, каждая царапина — это был знак, отметина, подпись духа под договором. «Я тебя узнаю. Я тебя принимаю. Но помни, что моя сила может ранить». Я шел, стиснув зубы, чувствуя, как кровь стекает по рукам, плечам, спине, смешивается с потом и впитывается в ткань штанов. Каждый шаг давался все тяжелее, но я не останавливался. Я должен был пройти круг. Полный круг.
И я прошел.
Когда мы с дедом вернулись к центральным камням, я был весь в крови. Рубаха висела клочьями. Но я не чувствовал слабости. Наоборот. Каждая капля крови, отданная духам, будто разжигала во мне внутренний огонь. Я горел изнутри холодным пламенем.
Дед остановился у камней и посмотрел на центральный валун. Потом посмотрел на меня. И кивнул, указывая на центральный.
Я понял. Вздохнул. Переступил через тлеющие угли костра. И взобрался на центральный камень. Камень шамана. Я сел на него, на то самое место, где только что сидел дед. Камень был теплым от его тела, от его силы.
Дед тем временем медленно, с видимым усилием, опустился на мой камень. Он сел, выпрямил спину, положил руки на колени. Его бубен он оставил лежать на земле у подножья главного валуна.
Наступила моя очередь.
Я поднял его бубен. Он был полон эхом дедовой песни, полон энергией духов, полон моей собственной, уже настоящей силой. Я ударил. Звук был уверенным и глубоким.
И я запел. Слова рождались сами, лились из той самой глубины, куда только что опустились три солнца — «видим, слышим, принимаем». Это была песня нового шамана.
«Духи, слышу ваш шёпот в ветре,
Духи, вижу ваши глаза в огне.
Благодарю, что приняли,
За то, что пустили в круг.
Мой дед передал мне бубен и песню,
Мой дед передал мне зрение и слух.
Я стою здесь, неопытный, но готовый
Слушать ваш голос всегда.»
Я пел, и мои слова подхватывались хороводом. Духи замедлили свое движение почти остановившись, слушали. Их мерцающие формы кивали в такт. Морриг, сидя на шесте, тихо каркал, вторя мне.
«Обещаю внимать знакам —
Следу на снегу, форме облаков.
Обещаю хранить дороги
Между миром людей и миром тумана.
Я — ваш проводник, ваш голос в тиши,
Ваши руки в мире живых.
Принимаю дар и принимаю долг.
Отныне я слушаю. Отныне я служу.»
Последний аккорд бубна, тихий, как вздох, растворился в наступившей тишине. Но это была тишина наполненная согласием и признанием.