Я сидел еще некоторое время, опустив голову, закрыв глаза, стараясь уложить внутри этот новый, огромный мир, что теперь жил во мне. Потом медленно открыл глаза. Белая пелена с зрачков сошла. Я снова видел обычный лес, обычное небо, тлеющие угли костра. Но теперь я видел и другое — энергетические следы, тонкие нити, ауру. Это зрение уже никуда не денется. Оно мое и будет со мной всегда.
Я тяжело вздохнул и повернул голову к камню, где сидел дед.
Он сидел совершенно неподвижно. С прямой, даже гордой спиной. Руки лежали на коленях ладонями вверх. Глаза были закрыты. На его лице застыло выражение невероятного, глубочайшего покоя. Умиротворения. Завершенности.
У его ног, на мху, лежал мой старый бубен.
Я с трудом, превозмогая ноющую боль в порезах и страшную усталость во всем теле, слез с камня. Ноги едва держали. Я подошел к нему. Остановился в шаге. Посмотрел на его лицо. Оно казалось моложе. Все морщины разгладились. Он улыбался. Тонкой, едва заметной улыбкой человека, который наконец-то вернулся домой.
Я коснулся его плеча, еще теплого, но в этой теплоте уже не было жизни. Она была теплом угасающих углей.
— Прощай… — прошептал я, и голос мой сорвался.
— Обними за меня бабушку и погладь Ваську… Спасибо тебе.
Я еще раз глубоко вздохнул, заставив слезы остаться внутри. Шаман должен держать эмоции. Я наклонился, поднял с земли его бубен. Он был теперь невероятно тяжелым. Потом взял свой. Позвал тихо: «Морриг».
Ворон подлетел и сел мне на плечо. Я развернулся и пошел. Не оглядываясь. Уходя с поляны. Оставляя деда сидеть на его камне, в кругу духов, которые теперь были и моими духами тоже.
Я уже почти скрылся под сенью деревьев, когда не удержался. Остановился. Обернулся.
На поляне, в сумерках, которые уже сгущались, оказывается, мы камлали целый день, возле камня, где сидел дед, стояли два призрачных, светящихся изнутри силуэта. Женский и мужской. Женский — высокий, статный, с длинной косой. Мужской — высокий, крепкий. Мужской обнимал женский за плечи. И у их ног сидел огромный кот. Его глаза слабо светились двумя желтыми огнями.
Они смотрели на меня. Все трое. Вместе.
И тогда одна-единственная, предательская слеза все же выкатилась из моего глаза. Медленно скатилась по щеке, оставив на коже горячий след. Я резко отвернулся. Стиснул губы. И шагнул в темный, ждущий лес. Дорога домой была долгой и тяжелой. Каждый шаг отдавался болью в порезах, тяжестью в душе. Но я шел домой.
Я вернулся глубоким вечером. В окнах светился теплый свет. Я поднялся по ступеням крыльца, отворил дверь. В доме пахло едой — тушеной картошкой с мясом и грибами. На стуле у стола сидела Илса. Она сидела неподвижно, глядя на дверь, и когда я вошел, она не вздрогнула, не бросилась ко мне. Она просто выдохнула. Длинно, с облегчением.
Я прошел через комнату, подошел к столу и положил на него оба бубна. Мой и дедов. Морриг спрыгнул на спинку стула.
Илса встала. Подошла ко мне. Ее глаза скользнули по моему лицу, по порванной, заскорузлой от крови рубахе.
— Чувствую, что справился, — сказала она тихо.
— Чувствую… новую силу в тебе. И большую усталость.
Я только кивнул. Потом расстегнул (вернее, порвал окончательно) остатки рубахи и сбросил их на пол. Илса ахнула. На коже немного ниже ключиц теперь был сложный узор. Похожий на татуировку, но не нарисованный. Он был отражением силы. Темно-серые, почти черные переплетающиеся линии. Руны. Это были знаки духов. Они складывались в симметричный, сложный орнамент, центром которого была точка прямо над солнечным сплетением. Печать. Знак принятия.
Илса осторожно, почти с благоговением, протянула руку и провела кончиками пальцев по линиям узора. Кожа под ее прикосновением отозвалась легким, теплым покалыванием.
— Теперь ты — хозяин… — начала она и осеклась, поправилась.
— Теперь ты — настоящий шаман.
Она не дала мне сказать ничего, просто обняла. Крепко, сильно, прижавшись щекой к моей груди, прямо к новому узору. И это объятие было лучшим лекарством от боли.
— Давай поедим, — сказала она, наконец отпуская.
— Ты устал. А завтра силы будут нужны.
Она усадила меня на стул. Принесла большую, глубокую миску с теплой водой и полотенце. Я молча омыл руки, лицо. Она протерла влажным полотенцем мою спину. Вода стала розовой. Потом Илса поставила передо мной тарелку с дымящейся картошкой, грибами, куском мяса. И для Морри тарелку, который устроился на краю стола. В его тарелке лежало мелко нарезанное свежее мясо.