Не скажу, что мне сразу стало легко. Рана все так же ныла в глубине души. Но что-то изменилось к лучшему. А затем раздалось громкое, недовольное карканье, такое знакомое. Из ниоткуда вылетел Морриг. Он камнем рухнул вниз и приземлился на гальку у моих босых ног, шумно хлопая крыльями. Он укоризненно посмотрел на меня своими блестящими черными глазами, еще раз каркнул — на этот раз явно со смыслом: «Хватит валандаться, пора!» и, примерившись, больно клюнул меня в голень.
Боль была настолько реальной, острой и внезапной, что я ахнул. И очнулся.
В кровати. Под теплым стеганым одеялом. В щель между неплотно задернутыми шторами уже пробивался первый свет. Рассвет.
Пора.
Я лежал, прислушиваясь к стуку сердца, к остаточным ощущениям от сна — холод, легкая боль в ноге. Мир духов отступил, но связь с ним осталась — тихий, едва уловимый фон, слой реальности, наложенный поверх обычного.
Рядом пошевелилась Илса. Она тоже не спала. Я перевел взгляд на нее. Она лежала на боку, укутанная в одеяло до подбородка, и смотрела на меня.
— Все в порядке? — тихо спросила она.
— Да, — сказал я, и мой голос прозвучал уверенно, спокойно.
— Теперь в полном.
Мы молча встали. Спустились вниз. Не спеша позавтракали. Когда за окном окончательно посветлело, мы собрались. Я надел чистую, темную рубаху и теплую безрукавку. Илса оделась практично — теплые штаны, свитер. Она взяла большой кусок грубой, небеленой холстины. Я взял бубен. Не свой новый, а старый, дедов. Теперь он был и моим тоже. Мы вышли из дома. Морриг, дремавший на коньке крыши, встрепенулся, громко каркнул и взмыл в небо, описывая над нами широкие круги.
Дорога на поляну в утренних сумерках казалась другой. Я шел по знакомой тропе, и каждый корень, каждый выступающий камень, каждый неожиданный изгиб были мне знакомы, будто я ходил здесь тысячу раз. Но теперь я видел их не только глазами. Я хорошо чувствовал их. Вот этот камень с лишайником — на нем любит греться утром дух-смотритель этой части леса, маленький, юркий, похожий на ящерицу. Вот это кривое дерево — под ним есть вход в нижний мир, но он давно запечатан. Знания приходили сами, всплывая из той глубины, куда дед поместил их за годы обучения.
Лес вокруг молчал. Не было ни птичьего щебета, ни шороха зверей в подлеске. Это было почтительное, торжественное молчание. Лес знал, что происходит. И ждал.
Мы вышли на поляну. Костер давно потух, от него осталась лишь аккуратная кучка серой, холодной золы. Туман, что окутывал это место вчера, рассеялся без следа. В центре, на камне, сидел дед. В той же позе. Прямой, непоколебимый, как монумент. Голова была чуть склонена, глаза закрыты. Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь высокие кроны лиственниц и кедров, золотили его седые волосы.
Мы остановились у края поляны, там, где начинался круг из валунов. Илса замерла, сжимая в руках сверток холста. Ее дыхание стало чуть чаще. Я почувствовал не только ее волнение, но и нечто другое. Место знакомилось с ней. Ощущало новую силу, новую энергию, которая стояла сейчас на его пороге. Энергию ведьмы из далекого Эдинбурга. Я уловил легкое напряжение в воздухе, едва уловимую «проверку». Но Илса стояла спокойно, не выказывая ни страха, ни агрессии. И через несколько секунд это невидимое напряжение рассеялось. Сила поляны успокоилась, приняла ее. Место признало.
Я сделал шаг вперед. Прошел через круг камней. Мои шаги по мху были бесшумными. Я подошел к деду. Остановился в шаге от него. Смотрел на его лицо, на эту удивительную умиротворенность.
— Мы пришли, дед. Проводить тебя, — сказал я тихо, почти шепотом.
Голос не дрогнул. Никакого ответа, конечно, не последовало. Но в утреннем воздухе что-то дрогнуло. Легкое, едва уловимое дуновение ветерка, которого секунду назад не было. Оно прошло между мной и камнем, овеяло лицо.
Я обернулся к Илсе и кивнул. Она беззвучно подошла, развернула холстину, расстелила ее на мху рядом с камнем. Мы действовали молча, с предельной осторожностью и почтением. Я встал с одной стороны, она — с другой. Вместе мы аккуратно, плавно сняли его с камня и перенесли на расстеленную ткань. Завернули. Потом я взял его на руки. Он был тяжелым, но я справился.
— Куда теперь? — спросила Илса.
— На «Говорящий Утес», — так же тихо ответил я.
— Там второе место. Древнее.
Илса кивнула. Мы пошли. Не по той тропе, что вела обратно к дому, а другой, более узкой, почти звериной, что ответвлялась вправо и вела круто вниз, к самому берегу Байкала.
«Говорящий Утес» — так его называли местные старожилы, да и в отчетах МАБРа это место фигурировало под таким названием. Это была высокая, почти вертикальная скала из темного камня, на самом берегу озера. Волны выгрызли у ее подножия небольшой, сухой грот. А в этом гроте лежала груда камней, явно сложенная руками, и… старая. Забытое всеми, кроме духов и шаманов, место упокоения. Здесь хоронили тех, кто ушел особым путем. Здесь земля и камень помнили.