В сознании Ланни Генрих Юнг был странно связан с Труди Шульц. Однажды на столе чиновника Ланни увидел одну из подпольных брошюр, которую Труди написала, напечатала в Париже и переправила в Германию. Какой-то лояльный член Гитлерюгенда перехватил эту злую вещь и доложил её своему начальнику, а Генрих об этом имел разговор с гестапо. Теперь Ланни спросил: "Ты больше не видел таких же антинацистских материалов, которые ты мне показывал?"
"Нет", — ответил собеседник. — "Не встречал в течение долгого времени. Я думаю, что мы полностью покончили с такого рода преступной деятельностью".
— У вас дивно эффективная полиция.
— Не только это, Ланни, это дух времени. Это то, что ты почувствуешь, если останешься на некоторое время. Меняется сама душа народа. Она перестроилась и стала похожа на душу фюрера. Любой немец не сможет устоять против этого влияния. Все они видят, что он решил для них все их проблемы. У всех есть работа, каждый обеспечен, у каждого есть чувство гордости за принадлежность к великой организации фюрера, и каждый разделяет его удивительную мечту.
— Я чувствую это, поверь мне, Генрих. Я всегда говорю с простыми людьми там, где бываю.
— Приезжай в Штубендорф на это Рождество и поговори там с людьми. И увидишь, что произойдёт в европейских делах в ближайшее время.
— Ты знаешь, Генрих, я никогда ни на мгновение не сомневался по поводу возвращения Штубендорфа в Германию. Я оставил свой скромный пост в Комиссии по установлению мира, потому что я не одобрил решений по границам там и в других районах. И не думай, что мне это легко далось, я наделал себе много врагов и упустил свой шанс сделать дипломатическую карьеру.
— Я никогда не забываю это, Ланни, и никогда не забуду. Вопрос созрел, и не в результате нашей пропаганды в приграничных государствах, как пишет лживая зарубежная пресса. А просто потому, что наши немцы в изгнании также видят успехи фюрера и хотят стать частью этого нового порядка, который он строит. Штубендорф, как котел, под которым разведён огонь, и у которого вот-вот сорвёт предохранительный клапан. Наш народ просто больше не выдержит управления некомпетентных и коррумпированных польских чиновников. Ты не найдешь там ни одного человека, который скажет что-нибудь другое.
В прежние времена, Ланни обязательно сострил бы. Например: "Если бы я понимал польский, то услышал бы что-нибудь другое". Но теперь он играет в игру и спросил: "Так и по всей границе?"
— Absolut! От Гдыни и коридора, все к югу Австрии, и даже в частях Венгрии и Югославии.
— Я полагаю, что первый ход будет сделан в Австрии. По крайней мере, так считают люди в Англии и Франции.
"То, что будет, знает лишь фюрер", — ответил верный слуга. — "Он не доверяет мне государственные тайны".
— Ты видел его в последнее время?
— Я не беспокою его, если нет какой-нибудь важной причины. Многие люди, которые имели счастье знать его в прежние времена, слишком хвастают этим обстоятельством, но я никогда.
— Не многие могут сказать, что они навещали его в тюрьме, Генрих.
— Это правда, и он этого не забывает. Но я делаю свою работу, и он знает, что я делаю, и этого достаточно.
— Тебе не хотелось бы снова взять меня и увидеть его?
Лицо чиновника загорелась, но потом быстро снова стало унылым. — "Разве это было бы разумно, Ланни? Он находится в нечеловеческом напряжении и должен принимать трудные решения".
— Ну, я не хочу навязываться, но так случилось, что я встретил ряд важных лиц в Англии и наслушался их разговоров. Кроме того, я принимал участие в создании во Франции правительства, которое прекратило бы альянс с русскими. Генерал Геринг нашел мою историю интересной, и может фюрера она тоже заинтересует.
Ланни рассказал о своих отношениях с Кагулярами, и про свой побег в загородный дом графа Герценберга. Ланни сильно порадовал Генриха, показав, что он определенно на их стороне, чего Генрих пытался добиться в течение шестнадцати лет. Генрих сказал об этом и добавил: "Видишь, почему мы, немцы не можем доверять такой стране, как Франция, правительства которой настолько нестабильны, что мы никогда не знаем, чего ожидать".
— Я полагаю, что ты прав. Это настоящая трагедия, что нам не удался наш государственный переворот.