В ответ на откровенность Ланни барон ввел его в курс французских дел, которые находились в смятении. Кабинет Шотана был вынужден уйти, а Блюм пытался сформировать "Национальное правительство". Шнейдер сказал, что он был против. Он хотел единства во Франции, но не под эгидой социалистов, и против получения престижа этой опасной партией. Поэтому теперь был еще один кабинет Шотана, на этот раз без социалистов. Барон назвал это единством, игнорируя тот факт, что французские рабочие были полностью не представлены, и были готовы сделать все возможное, чтобы саботировать другое правительство двухсот семей. Франк усох опять и стоил сейчас тридцать за доллар, и Шнейдер объяснил, что это дело рук британца Монтегю Нормана. Премьер Шотан просил специальных финансовых полномочий, но социалисты возражали против этого. Такова была la patrie, разорванная пополам гражданской войной на виду у внешнего врага.
Ничего не было сделано, чтобы наказать заговорщиков Кагуляров, за исключением того, что они все еще были в заключении. Крайняя правая пресса приветствовала их как мучеников, были проведены массовые митинги в их защиту, и Ланни унёс с собой, как сувенир, листовку гласившую: "Свободу де-Брюинам". Он задался вопросом, кто заплатил типографии, Шнейдер, или сам Дени, или, возможно, граф Герценберг, или Курт Мейснер? Ланни все еще не чувствовал, что ему стоит посещать заключенных, но он поехал в замок, чтобы повидать Аннет.
Это прекрасная молодая леди жила в доме, который для Ланни был освящен присутствием Мари. Она не очень много понимала в политике, и у неё была только одна мысль, чтобы освободить своих близких. Для нее арест был надругательством, совершённым страшными красными, которые контролируют ее любимую Францию. Она ходила к каждому из мучеников два раза в неделю, они были заключены в разных местах. Остаток своего времени она проводила, звоня по телефону, направляя письма, и призывая министров и влиятельных персон помочь ей. Она всегда будет вежлива с Ланни, но он был уверен, что в глубине души она никогда не простит ему. Потому что он занимался своими собственными делами, вместо того, чтобы бросив все, попытаться помочь своим друзьям, с которым он был так тесно связан. Все, что он мог сказать: "У меня есть гарантии того, что их никогда не привлекут к суду". Кроме того: "Я иностранец, Аннет, а когда иностранец пытается сделать что-нибудь во французской политике, то это всегда работает в обратном направлении".
Последнее обязательство Труди-призраку. Ланни получил сто банкнот номиналом в тысячу франков из своего банка. Так как все они были новые и с серийными номерами подряд, он провел большую часть двух дней, конвертируя их в мелкие купюры, в основном покупая недорогие подарки для своей семьи и друзей в Англии и Америке. Он напечатал на машинке и отправил неподписанную записку бывшему кларнетисту, назначив свидание на темной улице с инструкцией носить красную гвоздику и быть готовым назвать имена двух общих друзей. С пачкой купюр, завернутых в кусок газеты, как если бы это был фунт или два недавно купленного сыра, Ланни отправился в назначенный час, интересуясь, как обычно, встретится ли он с подпольем или гестапо.
Улица была полутемной, и этой сырой и ветреной ночью на ней было несколько человек. Там был пожилой седобородый немец с красной гвоздикой, и Ланни повернулся и присоединился к нему, говоря: "Guten Abend". Человек быстро ответил: "Монк". Ланни сказал: "Noch eimnal", и человек ответил: "Вайль", произнося его на французский манер "Вэй", как Труди называлась в Париже. Этого было достаточно, и Ланни сунул пакет в его руки, резко повернулся и пошел в темноту, часто оглядываясь, чтобы убедиться, что за ним никто не идёт.
Две нити привязывали сердце Ланни к Лондону: Рик и его маленькая дочь. Однажды утром он сел в транспортный самолет на аэродроме в Ле-Бурже, а через час был комфортно доставлен в Кройдон. Каких чудес достиг человек, и как он их использует? Нина и Рик встретили его на своей маленькой машине, Нина, как всегда, за рулем. Трое втиснулись в пространство, предназначенное для двоих, и у них был час, когда никто не мог вмешаться в их разговор. Старая и испытанная дружба. Четверть века, или две трети жизни Ланни, когда он и Рик подружились. Ланни мог рассказать им все, за исключением только имени Рузвельта, но если они догадались, то не будет никакого вреда.