Он рассказал своей матери, какую сумму он получил от Гитлера, около сорока тысяч долларов, но посоветовал ей не говорить об этом Марселине, а сообщать ей только о маленьких поступлениях. Ребенку, так Ланни все еще думал о ней, хотя ей было уже двадцать, действительно не нужно было тринадцать тысяч единовременно. Витторио забрал бы всё себе и проиграл до цента все деньги за одну ночь. Лучше пусть они думают, что они бедны, и получают свою долю частями. До тех пор, пока Марселина могла жить в Бьенвеню, ей ничего не грозит. Ланни добавил с улыбкой: "Твоя доля будет у меня, и я буду выплачивать её частями". Сердце Бьюти было тронуто. Она была так взволнована появлением этого чудесного ребенка, что не могла отказать ни одной просьбе молодой мадонны.
Ланни не поленился потворствовать своему фашистскому зятю по профессиональным причинам. В Каннах и её окрестностях была довольно обширная итальянская колония, и в друзья Витторио попали несколько офицеров, выздоравливающих от ран, а также несколько агентов, способствующих делу дуче на Юге Франции. Они свободно говорили в присутствии богатого шурина Витторио, почему нет? Таким образом, Ланни удалось узнать количество итальянских войск в Испании. В три раза больше, чем указывал Муссолини. Их вооружение, их потери и ожидаемые подкрепления. Они отправлялись из гавани Гаэта, что между Римом и Неаполем. Небольшой городок, редко посещаемый иностранцами и, следовательно, довольно секретный. Стоимость была потрясающая, несколько миллиардов лир до сих пор, но, конечно, Муссолини никогда не признает свое поражение. Взялся за гуж, не говори, что не дюж.
Бернхардт Монк говорил об этом почти полгода назад, сидя под деревом на вершине холма недалеко от обреченного города Бельчите. Германия и Италия должны были победить, так как посылали необходимое количество людей, вооружения и других поставок. У лоялистов были только люди и никаких поставок. Так что теперь итальянцы и мавры прорвали фронт. И тысячи этих нагих и голодных людей, которых видел Ланни, были мертвы. И, возможно, Монк был среди них. Агент президента мог лить слезы горя и ярости с этими мыслями, но вместо этого он поставил перед собой пишущую машинку и сделал еще один доклад. Он позволил себе одно предложение, которое можно было бы назвать пропагандой: "Люди умирают там в этих холодных красных холмах, чтобы дать нам время проснуться и подготовиться".
На всем этом побережье удовольствия, где шёл теперь самый разгар весёлого и дорогостоящего сезона, Ланни Бэдд знал только одного человека, которому он мог выразить свои чувства. Он поехал в Канны и оттуда позвонил Джулии Пальма, назначив ей встречу, чтобы забрать ее на улице. Он отвез ее в сельскую местность, и услышал все, что она рассказала о своём муже и том, что он делает в Валенсии. Он не мог писать свободно по причине цензуры. Но он был оптимистичен и будет продолжать верить в лучшее, несмотря на любое поражение.
Ланни сказал: "Если мятежники прорвутся к морю, люди в Валенсии попадут в ловушку. Раулю лучше выехать сейчас, пока он может".
"Он не поедет", — ответила жена. — "Он испанец, и чувствует, что его долг там".
— Передайте ему мои слова, что он нужен здесь для работы в школе. Он добьётся во много раз большего таким образом.
"Из этого ничего не выйдет", — был ответ. — "Правильно или неправильно, он думает, что он нужен там, где он сейчас".
Эта компетентная маленькая черноволосая арлезианка рассказала все новости школы, центр антифашистской агитации на Юге Франции, которую сильно ненавидели реакционеры всех групп. Друзья Витторио рассказывали о школе Ланни, и он рассказал об этом женщине, снова предупредив ее о важности сохранения его имени в тайне. Исчезли старые добрые времена, когда Ланни мог прийти в школу и поговорить со всеми. Когда маленькие красные и розовые уличные мальчишки могли бы здороваться с ним на улице. Теперь он принадлежал к остальной части гнилых богатеев. "Коммунисты рассматривают вас с классовых позиций", — с улыбкой сказала Джулия Пальма.
Он отдал ей конверт, содержащий достаточное количество банкнот для работы предприятия до своего следующего визита. Она изобрела воображаемого богатого родственника в Париже, который должен был быть источником этих средств. И рассказала ему о комментариях в школе об этой счастливой находке. Это опечалило Ланни, потому что он был по натуре общительным человеком, а теперь там было так мало людей, с которыми он мог бы поговорить. Он не рассказывал ни Раулю, ни его жене о Труди. И теперь он не мог догадаться по какой причине, Труди-призрак больше не появлялся. Первое, что он сделал при прибытии в Бьенвеню, провел сеанс с мадам, но он получил только Захарова и деда Самуэля и других знакомых. Парсифаль получил Кларибель и обитателей монастыря Додандува. Труди-призрак, видимо, затерялся где-то на дороге между Парижем и Антибским мысом.