Я впилась в Эмери взглядом василиска.
– В этих своих письмах ты написала, что свадьба будет в тот день, о котором мы говорили в последний раз?
Снова молчание.
Я встала, обошла вокруг стола и опять села. И почему я так нервничала? Замуж ведь выдавали не меня.
– Ладно,– очень твердо произнесла я. – Ладно. Несколько сотен людей получили – или не получили – приглашения и отметили – либо не отметили – в календаре день твоей свадьбы. Будем надеяться, что никто не принял эти открытки всерьез. Несите сюда все свои записные книжки. Сию минуту!
Эмери и мама обменялись испуганными взглядами и торопливо выбежали из кухни. Я отрезала себе большой кусок торта.
Через пару кошмарных часов мы все-таки составили список, выбрав из пятисот сорока трех человек двести пятьдесят. Я позвонила Нельсону и сказала, что останусь у родителей на ночь.
Пользуясь имевшимися под рукой материалами – чтобы убедить Эмери в том, что нам нужны карточки с именами гостей, пришлось показать ей фотографии нескольких свадеб,– я добилась кое-каких результатов и вскоре сумела сделать в записях конкретные пометки. На душе заметно полегчало.
– Не могу поверить, что не сплю, что все это происходит на самом деле,– лучезарно улыбаясь, сказала Эмери, изучая букеты на фотографиях.– Как здорово!
Я посмотрела на нее с некоторым изумлением.
– Неужели до этой самой минуты ты ничего такого не испытывала? А когда Уильям делал предложение?
Эмери отложила «Свадьбу и дом».
– Пожалуй, нет. Ну, ты ведь знаешь, какой он.
– Не знаю.
–Не любит красивых жестов.– Эмери вздохнула.– И предложение мне сделал довольно… гм… сдержанно. Некоторые относятся к таким вещам весьма спокойно. И потом…– Она помолчала.– У нас в семье все не как у людей.
Мне стало немного жаль Эмери. В конце концов, не случайно ведь она воспитала в себе спо-собность не принимать все близко к сердцу.
– Ну и что…
Сестра снова взяла журнал и с явным восхищением посмотрела на фотографию, где была изображена некая улыбающаяся девица в пышном подвенечном платье и высоких сапогах, сходящая по трапу самолета.
Я не считала, что Эмери и Уильям идеальная пара, однако и не чувствовала, что непременно обязана вмешаться, как в случае с Габи и Аароном. Мне всегда казалось, что под маской невероятной рассеянности в сестре прячется незаурядный ум.
Эмери прекрасно знала, на что идет: у меня было такое чувство, что когда она поселится в большом доме с Уильямом, вдали от папиной язвительности, то постепенно станет вполне самостоятельной женщиной.
Уильям, хоть я ни разу его и не видела, очевидно, отличался благоразумием А что успел расстаться с двумя женами – на то ведь могли быть веские причины. К тому же меня это совершенно не касалось. А папа, хоть и частенько был самовлюбленным грубияном, никогда не выдал бы дочь за серийного убийцу.
Если верить, что многочисленные источники снабжали его верными сведениями.
– Где мама? – вдруг спросила я.
Эмери подняла голову.
– А? Не знаю.
– Надо, чтоб она подписала несколько чеков.
– Э-э, – У Эмери вытянулось лицо.– Деньгами распоряжается папа.
– Но ведь папы нет, так?
– Так,– сказала Эмери.
Я строго посмотрела на нее. Потом сказала – очень медленно, чтобы до нее дошло:
– Эмери, время не терпит. Найди чековую книжку.
– Ладно. Хорошо, поищу,– пробормотала Эмери, и на ее алых, словно роза, губах промелькнула улыбка.
Я отодвинулась от стола, встала и пошла искать маму.
Бабушка всегда повторяла, что залог счастливого долгого брака – большой дом. Настолько большой, что значительную часть дня ты смогла бы проводить в уединении и представлять, будто вообще не замужем. Еще лучше – два дома, как у Аллегры и Ларса.
Если бы семейное счастье действительно напрямую зависело от размеров жилища, мои родители купались бы в довольстве: у отца был отделанный дубом кабинет, в котором он прятался от любой ответственности, у мамы – синяя гостиная с окнами, выходящими на яблоневый сад.
Сейчас мама сидела, поджав под себя ноги, в кресле у окна. Она смотрела на черно-белую фотографию в рамке, где была изображена вместе с отцом перед его «астон-мартином» в день их свадьбы. Я любила этот снимок больше других Мама на нем выглядела совсем юной и ослепительно красивой, а папа, казалось, был безгранично счастлив.
– Привет, Мелисса,– сказала мама, увидев меня.– Вспоминаю тот замечательный день.– Она тяжело вздохнула.– Виной всему была, конечно, алкогольно-респираторная трубка.