— Он тогда умер, да? — Лида села на примятый коленями островок.
— К сожалению, так получилось — а ты любила Назара и добра ему желала и скучала по нему. Вот и пришлось мне придумать красивую легенду про Альберобелло и подкормить твою фантазию, но я, честное слово, хотела сказать, а потом ты как-то забыла про Назара и не спрашивала…
— А вот спрашиваю! — воскликнула Лида, и веера из ветра разогнали облака, вместив и Лиду, и холм в противень большой неостекленной жаровни.
— Я думала, что ты забыла, честно-честно, — повторила мама с извинением. — Сколько лет прошло, ты и про родного папу особо никогда не спрашивала…
— Потому что ты сказала про него правду, — Лида перебила, — и я знаю, что он в Курске, и что бросил тебя до моего рождения, и что семью там завел другую, и что дочерью меня не считает, и что видеться боится — думает, денег за все года спрошу. Это я знаю. А Назар растворился средь бела дня, к матери в деревню поехал и пропал, а ты выкормила зерно во мне! И я обиделась на Назара, вот потому вопросы задавала реже и реже. И лет до пятнадцати мне снилась белая брусчатка, и путаные улочки, и изгороди туй за пиками гномьих домиков! И ненавидела я Назара за то, что кинул нас, и плакала сильно, и по сайтам разным про Италию читала, а потом как наткнулась на книжку!
— Лидочка, постарайся меня понять, — взмолилась мама. Лида воскликнула:
— Я старалась, но за столько лет вырастила ложное убеждение: Назар подлец. Я же смотрела, сколько там проживание — дорого! Баснословно дорого, мама! И думала — как так? У Назара хватает денег оплатить жилье и пропитание за Адриатическим, но не хватает помочь тебе с операцией или хотя бы поддержать минимальной суммой?
— Но ты же могла спросить раньше — я бы ответила искренне, понимающе…
— Мы бы поругались! — протянула Лида и встала на ноги, аккурат на подмятую весом траву.
— Мы и сейчас ругаемся, — ответила мама. — Последний наш разговор мы посвящаем брани — так стоила ли игра свеч?
— Я уже сомневаюсь, — трубка отодвинулась от влажного красного уха. 58:21.
Она стояла в полупрозрачных солнечных веснушках, кремовые облака провалились в рваные проплешины между березовыми кудрями и круглыми осиновыми шиньонами, и вместо сияющей жемчужины на небе паразитировала водянистая омела. Коварная ягода расплескала тягучий перламутровый сок и он, невесомой, непроницаемой пленкой лег на бедную голову Лиды.
Она стояла, как живой в гробовой проруби. Последний стоп-кадр перед тем, как придут обвыкшие могильщики, их лопаты раскрутят прощальную карусель и сгноят немые, живые легкие в земляной сырости.
59:11.
Так много сказать хотела Лида, так много спросить, так много узнать.
Про отчима — а давно догадалась, что мертв он. Сегодня узнала — так душа вся в розговых полосах, рвется в красные извилистые ленты, ноет так тягостно и неслышно, как человек в неприветливой квартире: уууу... За закрытыми дверями. Ууууу… Время прострочит его на своей швейной машинке, тук-тук-тук, проткнет насквозь, сошьет красные лоскуты кривым полотном, бордовыми нитями — на тон ярче, чтобы не забывал.
Не забудет.
Замкнет внутри говорящую куклу, и плачет она в ненужное время:
— Ууу… ууу… ууу…
Ее зацикленный рев раздражает, и выкорчевать никак, только по отдельным конечностям: вот пластмассовая ножка, не хватает лишь сапожка, вот пластмассовая ручка, а глаза в стеклянных тучках. Вот выгнать ее тяжело — самому распуститься костями и мясом наружу, так бордовые швы разойдутся.
— Терпеть, — прокричал внутренний голос.
59:33.
Круг замкнулся.
— Нас скоро разъединят, — время перелистывало секунды.
— Я люблю тебя, Лидочка, — прошептала мама через наступающий шум. — Я так люблю тебя, Лидочка, так люблю тебя, доченька, так хочу тебе самого светлого и так извиняюсь перед тобой, и так верю, что у тебя все получится, и самая лучшая ты. Ты помни об этом, Лидочка. Помни всегда, что я рядом и всегда оберегала тебя и буду…
— И я тебя люблю… Сильно, ты не представляешь, как. — 59:50. — И не обижаюсь, — 59:55. — И прости меня за мое… — 59:59. Звонок отключился.