Серпы пятерок и хвосты девяток превратились в длинную серую полосу, она глядела искусственным глазом. Он заплесневел сплошными серыми пикселями, покрылся туманным налётом — сплошь серым и почернел за мгновение. Окостеневшие пальцы жали девятку и двойку. Девятку и двойку. Девятку и двойку.
На черном стекле появились высокие, узкие буквы, сжатые шириной экрана.
С ВАМИ СВЯЖУТСЯ В ТЕЧЕНИЕ 5 СЕКУНД.
— Раз, — прошептала Лида, сделала осторожный шаг к деревне в ложбине склона.
— Два, — волнение скрутило желудок и сдавило удавкой горло.
— Три, — зашептала волнами трава.
— Четыре, — завилась змеями.
— Пять, — пилим-пилим…
— Ал….ло, — задохнулась страхом Лида.
— Смотрите на меня, — приказали ей.
Два бурлящих кровью зрачка внутри птичьего глаза, и подернут он до трети рябой перепонкой. Кожа ощипана кусками, где голый череп, где газон острых багровых папиллом. Ломаная спираль морщин вокруг птичьей головы без клюва. На месте его грубо шлифованная кость, в ней горизонталью разбиты полые ноздри — насквозь зияют темнеющие два туннеля, до чернеющей задней стенки. Над ними, туннелями, два грубых резных полумесяца сложились в изгибе, обогнули пасти ущелий и сошлись одной бесцветной бровью в яме.
Где рот у людей — ни губ, ни зубов, ни языка. То, что должно было стать лицом обрывалось на ноздрях и вплеталось рекой в граненый камень позвонка.
Лида гортанно закричала.
— Я случайно, случайно нажала! Я подумала…
— Успокойтесь, — прохрипели носовые щели. — И ответьте на наш вопрос.
Обязательная часть договора — неминуемая, неотъемлемая, непреложная Плата.
— Все платят… — взревел внутренний голос.
— Что вы хотите?! — глухой крик поцарапал связки, Лида побежала прочь от вершины, запуталась в бирюзовом кружеве, крик истончался в стегающий прут. Заполошная стрельба сердца, выдернуты кислородные трубки и обвязывают Лиду прозрачными путами, замирает Лида в колосящейся траве и смотрит на холм. Возвышается он, невеликий, зеленым трулло над бедным, жадным гномом и сыплются его незримые проклятия из серебристой трубки.
— Встаньте! — зашевелились алые папилломы у носовых щелей. — Иначе я, как Исполнитель, оставлю за собой исключительное право. Вы же читали мелкий шрифт внизу приложения А?
— Я знаю! Знаю, что каждый заплатит! — проревела Лида, целясь криком в вершину. — Но час — это так мало, можно еще две минуты, я не успела сказать всего пару словечек, самых важных!
Багровые колосья на щипаном лице заходили вверх-вниз от неслышного смеха.
— У Вас был час, и Вы не успели?
— Я растерялась! Меня можно понять — я никогда так не делала раньше!
— Вы надевали перчатки на пятки? — тряслась бледная птичья перепонка в полглаза.
— Нет! — воскликнула Лида.
— Вы надевали не Ваши гамаши?
— Нет, это детский стишок…
— А быть может, сковороду вместо шапки?! — заревел трубно череп, полые его ноздри расширились в овальных ямах и сузились обратно до узких ущелий.
— Это глупо! — завопила Лида и побежала наверх холма, с высоты разразить безмозглую птицу рокочущим эхо. — Глупо, слышите!
— И Вы глупая, — припечатала птица хрипом.
— Да почему это?! — огрызнулась Лида экрану.
— Вы вечно спорите! — кровавые зрачки возмутились. — С матерью спорите, со мной спорите, даже сами с собой спорите!
— А как по-другому? Мама про Назара молчала, вы ведь слушали все, а? Каково это — соврать про Италию и обманывать меня столько лет? Что бы Вы сделали?
— Но просили же у Вас прощения, — осипло прокаркала птица.
— А Вы думаете, вот так просто взять и сразу простить? Да, я люблю маму всей душой, но не могу взять по указке и развеять обиду — слышите Вы там меня, нет?
— Это то, что Вы хотели сказать матери? — не дослушала птица.
— Нет, я хотела сказать, что люблю ее и была нечестна с ней, и сожалею о том, что грубила и специально ее избегала, запиралась в комнате и раздражалась на ее советы, и била-била-била по больному и думала, ее таблетки — пустышки! И жалела всегда себя больше, а мама ни разу не плакала, как бы больно ей ни было — все тряслась за меня и оберегала и сгорела от того, что все к сердцу тянула!