— Всего вопрос? — изогнула русую бровь Лида.
— Конечно, банальный вопрос и односложный ответ. Вы согласны?
— Я согласна, но меня настораживает нестыковка. Пару минут назад Вы говорили о дорогом удовольствии, сейчас выясняется об единственном ответе. Я не вижу взаимосвязи.
— Зачем забивать бедную голову такими пустяками, — ответила весельем Алина. Она вынула из спрессованной колыбели именную ручку Лидиной матери, с инициалами Ф.Е., сорвала колпачок и едва дотронулась пастой до бумаги. Прорисовались четкая частица «да» над межстрочной «Заказчик дает согласие». — Как полное имя матери? — вдруг отчужденно спросила Алина.
— Фаина Егоровна.
— Фамилия Крутова, как у Вас?
— Откуда Вы знаете мою фамилию? — поразилась Лида. Исполнитель стала совсем отрешённой, и пташка в ней не щебетала, а клевала угрюмым клювом.
— Я позвоню. Завтра. Вечером, — хриплой вороной каркнула Алина. — Ждите.
Лида попятилась к выходу.
— Это все?
— Да, до связи.
— Созвон уже завтра? — не понимала Лида.
— Очередь, — услышала она глухой голос, будто из пустого глубокого колодца.
— А примерно на какое число мне настроиться?
— Я позвоню завтра!
Алина сердито рыкнула, согнулась вопросом над столешницей, и глаза ее отсырели до мокрой извести. Лида вышла за дверь, к скупым на придавленность стульям и темнеющему глазу коридора. Она ворочала непослушным телом и обнимала плечи липкими ладонями.
Лида вышла в цветущий самоцветами вечер и обняла целые запасы за кожей сумки.
Вдали пружинила автострада, и красный хвост фар уходил в пещеру фиолетово-розового заката над голубой гладью офисных зеркал. Цветы в палисадниках у жилых домов приветствовали поклонами, и дворовая суета ласкала ухо родными перезвонами детских воспоминаний. Лида миновала бугристые мириады цветов и сквозь арки в буром кирпиче вышла к остановке. Пригрелась у окна под душной крышей автобуса и вышла, как вчера, в бетонных степях, у стекольных волн под типовыми новыми вывесками.
Городской серпантин завернул за угол пятиэтажной панельки с огнями окон — от приглушенных серостью до пылающих заревом. Лида поднялась на этаж, ввернула ключ в тугую скважину и хлопнула дверью за усталой спиной.
Клонило в светлый разморенный сон, как после деревенской бани. Чистый сон, неизмятый печалями и незамаранный каракулями сновидений. Лида разделась догола, остыла усталостью на свежей подушке, и сон парализовал темным ядом до фонящего перебоями утра.
Ей позвонили ровно в девять. Ни позже, ни раньше — Лида очнулась от дребезга над ухом и потянулась выключить будильник, но увидела белую пляску на экране и прыжок белой трубки в зеленом кружке — к буквам А-л-и-н-а.
Яд выветрился из сонного полубреда, Лида подняла трубку и сказала бойкое, бодрое «Алло», из четы ненатуральной твердости спросонья.
— Доброе утро, — потекла медовая песня. Сочная патока плавилась медными кольцами и омывала Лиду притворством.
— Доброе утро, — ответила Лида.
— Это Игнатова Алина, я Вас не разбудила? — голос остудила прохладная капля формальности.
— Нет, Алина Вадимовна, я с семи тружусь пчелкой, говорите.
— Звоню сообщить, что Ваша мама быстро вышла на контакт — вчера я нашла ее в базе с помощью личной вещи, сегодня в восемь она дала знать, что готова связаться к вечеру.
Патока стянула Лиду липкой паутиной и приклеила подбородок к коленям.
— Как это? Сегодня что ли?
— Это удача, дорогая, в моей практике редко кто соглашается на столь быстрое взаимодействие. Возможно потому, что девять дней не прошло, и она совсем рядом с нами — поэтому я сумела отыскать ее скорее, чем иных, а возможно — она еще не поняла, что с ней случилось и ей кажется, что все происходит наяву. Такое бывает с недавно упокоенными.
— Скажите, а можно бередить вот так вот… Сразу после погребения?
— Да, — уверенно сказала Алина. — Мы не работаем по церковным законам, мы работаем по требованию заказчика, оперативно и гарантированно. По крайней мере, — помедлила она, — в моей практике случалось всякое и ни разу ослушание общепринятым нормам не подвело.