В аэропорту, как и всегда во время рейсов Аэрофлота, была невообразимая суета. И все же я улучил момент, чтобы подойти к Усалеву и перекинуться с ним парой слов.
— Вот видишь, Миша, — грустно сказал Усалев, — не оправдал я твои ожидания.
— О чем ты говоришь, Саша? — как мог, постарался я успокоить своего друга. — Какие к тебе могут быть претензии? Ты сделал все, что мог. Видимо, что-то мы не учли.
— Ты знаешь, эту ночь я почти не спал. Все думал, как повлиять на этого француза. И вот что надумал…
В этот момент его довольно бесцеремонно толкнул багажной тележкой кто-то из советских специалистов и при этом, как водится, даже не извинился. Я отвел его в сторонку, и Усалев негромко продолжил:
— Ты говорил, что у вас есть возможность доводить до местной контрразведки кое-какую нужную вам информацию из бюро АПН?
— Да, — коротко ответил я, по привычке не раскрывая перед коллегой, что нам удалось перевербовать Акуфу.
— Тогда попробуй изготовить на фирменном бланке циркулярное письмо, якобы поступившее из Москвы, и через какое-то время подсунуть его в контрразведку.
— Так-так, — сразу оживился я, почувствовав, что Усалев не зря провел бессонную ночь. — И какого содержания должно быть это письмо?
— В нем должно быть указано, что к выходу в свет готовится книга Александра Усалева о деятельности советской разведывательной сети во Франции в предвоенные и военные годы, дана ее краткая аннотация, соответствующая тому, о чем я рассказал французу, но, естественно, без упоминания об его отце, и высказана просьба изучить возможность ее распространения в стране через местную книготорговую сеть. Ни один человек в контрразведке не догадается, что за этим кроется, а вот француз сразу поймет, что мы не блефуем!
— Ты гений, Саша! — вполне искренне сказал я, представив, как Акуфа передает этот документ в специальную секцию «Руссо», как он попадает затем на глаза Сервэну, и тот окончательно убеждается, что книга, содержащая взрывоопасную информацию о прошлом его отца, действительно готовится к изданию, и если он будет полным идиотом и уже в ближайшее время не предпримет каких-то практических шагов, то через несколько месяцев будет поздно и ему придется расхлебывать последствия собственной нерасторопности. — Завтра же переговорю по этому вопросу с Лавреновым!
Объявили посадку на рейс Аэрофлота, и сгрудившиеся у регистрационной стойки советские граждане дружно загалдели.
Я пожал руку Усалеву, и он пошел на пограничный контроль. Только я попрощался с другими членами делегации и собрался отойти, как меня окликнул женский голос:
— Михаил Иванович, можете уделить мне одну минуту?
Я оглянулся. Рядом со мной стояла директриса посольской школы.
— Слушаю вас, Елена Валентиновна, — сухо сказал я, удивленный тем, что после всего содеянного у нее хватило смелости со мной заговорить.
— Не держите на меня зла, Михаил Иванович, — просительным тоном сказала Ковалева и прикоснулась к моей руке. — И если можете, простите меня за причиненные вам неприятности.
Я слушал ее извинения и старался понять, чем они вызваны: искренним раскаянием и желанием загладить свою вину или опасениями, что я буду ей мстить?
Мстить я ей не собирался, придерживаясь твердого правила никогда не воевать с женщинами. К тому же со слов Гладышева я знал, что ее объяснительная записка с признанием в клевете вместе с нелестной характеристикой была уже отправлена в ЦК, откуда она должна была поступить в Министерство просвещения, так что мстить ей не было никакой необходимости. И без того все, что полагается в таких случаях, будет сделано ретивыми чиновниками!
И потому я сказал:
— Зла на вас я не держу. А вот один вопрос я хотел бы вам задать. Что я такого сделал, что вам захотелось меня опорочить?
— Обидели вы меня очень, Михаил Иванович, — неожиданно сказала директриса, и на глазах ее показались слезы.
— Обидел? — удивился я и стал лихорадочно перебирать в памяти все наши мимолетные встречи во время различных общественных мероприятий, потому что в иной обстановке общаться с ней мне не доводилось. Не вспомнив ничего, что могло бы не то что обидеть, а хоть как-то ее задеть, я спросил: — Когда и как?
— Вы совсем не обращали на меня внимания, как на женщину! А мне так хотелось поближе с вами познакомиться! — с потрясающей откровенностью выпалила Ковалева и при этом даже не покраснела.
Ее признание было для меня полной неожиданностью! Поглощенный своими служебными делами и настроенный совсем на другую волну, я даже не замечал ее попыток привлечь мое внимание! Так вот в чем, оказывается, дело? Значит, ее клевета была местью отвергнутой женщины? Или все гораздо проще: она хотела сделать меня своим любовником, чтобы заручиться моим покровительством в решении личных проблем и иметь возможность, если потребуется, прибегнуть к шантажу?