Хмурое утро постучалось в окно моросящим дождем. Я поднялся без будильника, шмыгнул в ванную и, вернув помятому лицу с трехдневной щетиной некое подобие рабочего состояния, вышел из квартиры. До Кутузовского добрался на такси. Быстро нашел нужный подъезд и, набрав на потёртом домофоне нужную комбинацию цифр, вошел. Не сильно-то старик о своей безопасности заботился, судя по всему. Назвал незнакомому человеку адрес, код домофона. При этом ни должность мою не уточнил, ни редакцию, ни паспортные данные. Так вел себя, словно мы уже были знакомы несколько лет, и встреча наша была спланирована загодя. Хотя, чего ждать от пожилого человека? Глупо думать, что остаток своих дней старый полковник проведет, соблюдая конспирацию. Если объективная критика сохранена, то ему понятно, в каком мире он сейчас живет. Понятно, что страны, которой он присягал, уже три десятилетия не существует. Ясно и то, что те секреты, которые он хранил столько лет в своей голове, уже представляют не практическую ценность, а сугубо историческую. Я же планировал конвертировать эту историческую ценность в неплохую статью, а если материал будет объемным и действительно стоящим, то и в роман, тем самым, монетизируя эту информацию. Чем черт не шутит?
На этаже уже была открыта дверь в единый на три квартиры коридор. Дверь в нужную мне квартиру отличалась от соседних древностью. Старая отделка под дуб, медная, потемневшая от времени, ручка и потертый глазок попахивали казенщиной и махровым «совком». Я постучал, поскольку звонок не работал. За дверью послышалась какая-то возня.
– Одну минуточку. – раздался приглушенный голос. Защелкали замки, лязгнула задвижка шпингалета, и дверь со скрипом отворилась. В лицо пахнуло тяжелым, спертым запахом старости и пыли. Я отшатнулся, но вида подавать не стал. И не такое нюхали. Передо мной стоял высокий, сухонький старичок в, растянутых в коленях треникак и огромной, не по размеру, байховой рубашке в клеточку. В том, что передо мной именно Егор Фомич, ста пяти лет от роду, я не сомневался, хотя, раньше людей такого возраста я представлял себе немощными инвалидами, обязательно прикованными к кровати или инвалидному креслу.
– Зильбер? – поинтересовался крепенький старичок.
– Яков Васильевич. – уточнил я, делая короткий кивок и натягивая на лицо дежурную улыбку. Признаться, мне не нравилось, что Канарис назвал меня именно по фамилии. Было в этом обращении что-то грузное, словно вкладывал он в эту простую идентификацию моей личности не только обращение, но и свое отношение ко мне. А из уст бывшего нациста, пускай и ложного, такие выпады были, мягко говоря, неприятными.
Дед просверлил меня голубыми, как небо глазами, словно оценивая. Замер на мгновение, а потом, словно опомнившись, засуетился:
– Проходите, пожалуйста. Можете не разуваться, молодой человек, у меня не прибрано.
Я прошел в темный коридор, заваленный всяческим хламом. Огромные кипы газет и журналов, сложенные в пыльные столбы, громоздились вдоль стен. Напротив, видавшая виды, безразмерная верхняя одежда, висела в полнейшем беспорядке на деревянной вешалке. Места повесить свою куртку я так и не нашел, а потому, раздевшись, просто прошел за хозяином в квартиру, держа вещи в руках.
Дед передвигался маленькими, но быстрыми шажками. Поясница его почти не сгибалась, что придавало бывшему разведчику осанистый вид. Чтобы убрать с пути обветшалый пуфик для ног, ему пришлось медленно приседать и так же медленно вставать.
– Прошу прощения за беспорядок. – извинился старик, приглашая меня сесть за круглый стол, сплошь заваленный газетными вырезками, древними, по моим меркам, журналами и какими-то бумагами с винтажным машинописным текстом. Обстановка была похожа на рабочее место нашего главреда, разве что у последнего не пахло старостью, лекарствами и близкой смертью. – Мне не часто приходится принимать гостей. Живу я один, но очень много работаю. Времени на домашние дела катастрофически не хватает.
Я оценил обстановку. Поистине, квартира представляла собой склад макулатуры. Характерных для любой ветхой квартиры вазочек, статуэток, картин, наград, ракушек и другого сувенирного хлама не было. Зато везде были книги, журналы и газеты. Глаз зацепился за первый попавшийся журнал на столе. Это была «Наука и жизнь» за 1961 год. Я огляделся и мысленно присвистнул – если покопаться в этом хламе, можно целое состояние накопать. Столько антикварных изданий нет, пожалуй, и в магазинах на Арбате.