Они сажали меня и других детей на кресло, подключали к голове мокрые датчики и фиксировали все изменения в мозговой деятельности. Нас просили выполнять простые задания: смотреть на вспышки света, слушать повторяющиеся звуки, решать в уме арифметические задачи. Я ненавидела эти сеансы. Не из-за дискомфорта, а из-за чувства, будто кто-то копается в моей голове, а я понятия не имею, что он там ищет.
Доктора, в отличие от Дороти, Гамбольда или Винсента, никогда не называли нас по именам, только по порядковым номерам. Наверное, им так было проще не видеть в нас живых людей. Так вот, насчёт того доктора… исследуя меня на разных страшных аппаратах, названия которых я не знала, он хмурился, кусал губы, что-то бубнил себе под нос, будто мой мозг и тело выдавали что-то, чего он никак не ожидал. Другие врачи пытались сохранять равнодушие, а вот у него это абсолютно не получалось.
Они никогда не комментировали то, что видели на экранах. Молча заносили результаты в бланк и передавали его Гамбольду. Мне же очень хотелось понять, зачем все эти исследования и что во мне заставляет темноволосого доктора громко хмыкать и чесать бороду.
Но, конечно, никто не собирался объяснять, поэтому я восполняла пробелы в знаниях самостоятельно, надеясь во всём разобраться без чужой помощи. Поглощая доступную информацию, как губка, я столкнулась с преградой: детская литература, принесённая в центр Дороти, закончилась. Я попросила учительницу дать что-то более серьёзное, например, про историю или медицину, но та лишь глумливо захихикала и принесла сборник стихов про природу. Этого было ничтожно мало – следовало решить возникшую проблему.
Благодаря катаэстезии я могла не только видеть существ, но и свободно перемещаться по центру, оставаясь незамеченной охраной. При этом физическое тело оставалось в комнате. Недолго думав, я в очередной раз покинула своё тело и отправилась в город. Время при катаэстезии идёт совсем по-другому. При настоящей катаэстезии. Тогда-то я и открыла для себя реальный мир. Тысячи книг, билбордов, газет, передач по радио и телевидению, но самое главное – разговоры других людей. Я жадно хваталась за любой клочок информации, заполняя пустой сосуд внутри себя.
Чем больше знаний я поглощала, тем яснее становилось осознание о «неправильности» эксперимента с моральной и этической точки зрения. Ц.Е.П.И. не имели права запирать нас в подвале ради достижения собственных целей. Я поняла, что кровотечение вызвала передозировка «лекарством», которое лекарством и не являлось вовсе. Захотелось узнать о нём больше, но найти сведений о чём-то подобном мне не удалось.
Примерно тогда же у других птенцов стали появляться «тревожные звоночки»: тахикардия, снижение давления, обмороки, рвота. Осознание походило на удар молнии – опасным было не столько злоупотребление «лекарством», сколько оно само состояло из каких-то токсичных веществ, которые усвоить детский организм не в силах. Это значило, что все мы уже были отравлены.
Последней каплей, наполнившей чашу осознания, стала очередная вечерняя игра птенцов в, как они это называли, «врачей». Рэй позвал меня присоединиться в роли Гамбольда. Я должна была стать их руководителем. Хосе, Даниэль и Люси играли охранников, а Ной и Итан – врачей. Подопытными они выбрали плюшевого кролика с оторванным ухом и пластикового мишку. Даниэль подошёл к игрушкам и, повторяя интонацию реальных охранников, пробубнил:
– Время обследования. Почему это ты не хочешь идти? А ну-ка живо вставай!
Они с Хосе подхватили кролика за лапы с обеих сторон и потащили к Итану. Тот, сделав вид, будто внимательно осматривает кролика, заключил:
– У него отказали почки.
По спине пробежал холод. Я молча встала, игнорируя недовольные возгласы птенцов, и ушла в свою комнату. Они, сами того не понимая, повторяли за взрослыми. Абсолютно всё: их поведение, мимику, слова. Подражали тем, кто пытался их убить, пусть и не со злым умыслом. Птенцы не понимали смысла сказанного, не понимали, как должно быть им страшно от одного лишь осознания своего нахождения здесь. Да и что скрывать, я тоже раньше не понимала. А теперь… теперь я прозрела.