– Извини, но я не прощаю старые обиды.
Она подняла оружие над головой. Эрик вжался в пол, закрывая глаза. Он слышал свист рассекаемого воздуха, чувствовал холод, исходящий от лезвия, и ждал неизбежного. Удар. Боли… не было. Парень с опаской приоткрыл один глаз. Массивное лезвие косы вонзилось в дорогой паркет из махагона, оставив после себя глубокую щель. Она бы обязательно попала, если бы не изменила своё решение в последний момент.
Вероника стояла над ним, и её руки, сжимавшие древко, мелко дрожали. Отрешённость на лице сменилась выражением бесконечной безысходности. Она зарычала, размахивая тяжёлой косой из стороны в сторону, пока оружие не исчезло.
– Будем считать, что мы квиты, – раздражённо произнесла она.
– Спасибо, – пролепетал Эрик.
– Скажи спасибо Мэри. Она бы сильно разочаровалась, узнав, что я тебя убила.
Вероника вышла из кабинета. Она не знала, что делать дальше. Внутри её живота зияла огромная дыра, оставленная хирургами в день спасения. Все попытки заполнить её проваливались раз за разом. Оказавшись во дворе, Вероника была даже готова вернуться в кабинет и закончить начатое, ведь иначе она просто не умела, но знакомый голос заставил остановиться:
– Тоже тут, страшилище?
Вероника обернулась. Перед ней стоял Мелтон в самодельном костюме охотника за привидениями. Конечно, в чём же ещё ему быть? Он надевал его каждый год без исключений.
– Тебя приглашают на вечеринки? С ума сойти, я думала, с тобой нормальные люди не общаются. Хотя назвать нормальным здесь некого.
– Ой-ой, какие мы остроумные. Объясни мне один важный момент.
Парень взял Веронику за локоть и потащил в сторону своей машины. Стыдно признать, но она была даже рада увидеть сводного брата. Можно даже сказать, что скучала. Лишь чуть-чуть.
– Чего тебе надо?
– Какого хрена папа сказал, что ты в розыске? Это правда?
Она вырвала локоть из чужой хватки.
– У меня нет сил перед тобой оправдываться.
– Но придётся. После твоего побега из дома всё пошло вверх дном. Кира уже вторую ночь уснуть не может. Просит, чтобы мы тебя нашли. Мама весь день проплакала. Если бы не успокоительные, боюсь представить, что она бы с собой сделала. А твой хахаль вместо объяснений тупо выгнал меня.
Вероника почувствовала укол вины.
– Ты… пришёл к Эрику, чтобы узнать обо мне?
– Но ты же с ним сбежала.
– И что он тебе сказал?
– Ничего! Назвал тебя дурой и мигрантской подстилкой. С первым я согласен, а вот второе так и не понял.
– И не поймёшь. Умом не вышел.
– Эй! Я же по-нормальному спросил. Это не только тебя касается, но и всю нашу семью.
Она обняла себя за плечи, стыдливо опуская голову.
– Прости, Мелтон. Я не смогу объяснить.
– Попала в неприятности?
– Никуда не попадала, я и есть одна сплошная неприятность.
– То есть домой ты не вернёшься?
До чего же всё это было несправедливо.
– Нет.
– Вот как.
– Но у меня есть к тебе небольшая просьба. Последняя.
– Валяй.
– В моей комнате осталась заначка. Немного наличных в книжке про самураев. Можешь забрать их?
– Себе?
– Ага, ещё чего! Мне принеси.
– Ладно. Садись.
Вероника молча открыла дверь машины и опустилась на пассажирское сиденье. То ли от вони ароматической ёлочки, то ли от воспоминаний о сегодняшней ночи к горлу подкатила тошнота.
Она поняла, что не хочет никуда уезжать. Раньше здесь был её дом, семья, скучная, предсказуемая жизнь. Здесь она знала, где заказать подешевле любимую гавайскую пиццу, помнила о давно заброшенном кинотеатре недалеко от школы, могла без карты ориентироваться в метро. Здесь были надоедливые шутки Мелтона, вечное беспокойство матери, капризы младшей сестры Киры. Скучная, предсказуемая, но настоящая жизнь.
Или не такая уж настоящая? Был ли в её семье кто-нибудь действительно счастлив? Был ли вообще в этом городе кто-нибудь счастлив, или это всё лишь пустая романтизация прошлого? Внутри что-то отчаянно цеплялось за эту привычную реальность, за воспоминания о днях, когда самой большой проблемой был заваленный экзамен или ссора с Мелтоном из-за пульта от телевизора. Она хотела вернуться в то время, когда они с Мэри сидели на подоконнике в её комнате, болтали о ерунде и строили планы на будущее. Когда Мэри была жива.