Выбрать главу

– Я говорю обо всех детях, чьими жизнями вы решили пожертвовать. Вы похитили двадцать сирот, насильно удерживали их в подвале и пичкали веществами. Они не могли постоять за себя. И отомстить уже не смогут. А я смогу.

– Как отомстишь? Убьёшь всех, кто кажется тебе виновным? Не стоит даже тратить силы. Это ничего не изменит.

– Конечно, ты будешь так говорить. Тебе же страшно за свою шкуру. За тёплое местечко, которое ты грел двадцать лет. Жаль, что туда не поместилась только твоя совесть.

Достав из обратной стороны мира оружие, Вероника приблизила лезвие косы к шее бывшего начальника. Он даже не шелохнулся.

– Убьёшь меня, и что дальше? Хосе находится внизу под стражей. В здании полно полицейских. Обычных людей, непричастных к эксперименту и птенцам. Как же ты вызволишь Хосе?

– Это уже не твоя головная боль.

Сталь впилась в кожу, пуская тонкую багряную струйку за ворот белой рубашки.

– Разве жизнь Хосе ценнее, чем жизнь любого другого человека здесь? – отодвинувшись, спросил Винсент. – А что, если один из этих полицейских вчера совершил подвиг, спасая жизнь младенца? О его убийстве ты будешь сожалеть или тебе важен лишь человек, которому посчастливилось с тобой участвовать в эксперименте? На месте Хосе мог быть любой другой мальчик.

– Если понадобится, я…

– Насилие никогда не будет решением. Если бы ты не была одурманена жаждой крови, то вполне могла бы отомстить обидчикам, притворяясь примерным агентом. Но ты выбрала неправильный путь. Я не виню тебя в этом… ведь рядом не было никого, кто смог бы помочь принять решение. На тебя навалилось слишком много бед, а я просто взял и бросил тебя. Не защитил в трудную минуту. И очень жалею о своём поступке.

Рука дрогнула, и Вероника опустила косу, упирая её остриё в диван.

– Как же ничтожен человек перед лицом смерти.

– Ты такой же человек, как и я, Вероника. И чем старше ты становишься, тем больше я вижу нашу схожесть.

– Нихрена ты не видишь, кроме собственной выгоды. Даже в Гамбольде было больше человеческого. Он хотя бы не пытался заставить умирающую девочку жрать отраву.

Винсент слабо рассмеялся.

– Да неужели? Поверь, Гамбольд – последний человек, которого интересовало здоровье птенцов. Он отправил тебя в больницу и хотел исключить из эксперимента лишь потому, что это я его уговорил.

– Лжец! – закричала она, с громким стуком роняя на пол древко косы.

– Я говорю правду.

– Клянись!

– Клянусь.

– Нет… клянись памятью матери.

Мужчина откинулся на спинку дивана, провёл по застывшей на шее крови и едва слышно прошептал:

– Клянусь памятью матери.

Она схватилась за голову, мечась по комнате, как обезумевшая.

– О чём это я? Для тебя ведь всё это пустые слова. Ты бы и её продал, если бы она не умерла раньше.

– Раз уж это мой последний день, то хочу признаться ещё в кое чём.

Винсент нащупал в кармане зажигалку. Он поднёс огонёк к потухшему кончику сигары и, когда табак вновь начал тлеть, сделал глубокую, долгую затяжку, щурясь от горечи, которая всегда приходит с повторным раскуриванием.

– Не все птенцы были сиротами, – продолжил мужчина, выдыхая едкий дым. – Ты, например, не была.

– И где мои родители сейчас?

– Хочешь и их прикончить? – улыбнулся он. – Биологический отец неизвестен, а вот мать… она родила, когда ей было пятнадцать. Девочка из неблагополучной семьи, у которой не хватало денег даже на еду. Она сама продала тебя для эксперимента. А потом неожиданно вернулась с требованием вернуть дочь. Похоже, поняла, что натворила. Я пообещал сделать всё возможное.

– Так ей ты тоже соврал?

– Я не врал. Ты тогда лежала в больнице, и твоё исключение из эксперимента было вопросом времени. Но… ты стала первым птенцом, который смог овладеть катаэстезией. Гамбольд никогда бы не упустил такую возможность. Мне пришлось вернуться к твоей матери с плохими новостями. Как сейчас помню, такая маленькая, хрупкая девушка с длинными костлявыми пальцами. Она пришла в бешенство, набросилась на меня и принялась душить своими длиннющими пальцами, плача и крича проклятия. Один из охранников, которые сопровождали меня в тот день, застрелил её, приняв это за покушение на мою жизнь. Этот случай так сильно отпечатался в памяти, что я неделю буквально не мог ни есть, ни спать. Так глупо получилось… это ведь я виноват, что не смог его остановить.