Вероника смотрела, как серый пепел сигары сыпется на зелёный ковёр.
– Ты прожжёшь его.
Винсент озадаченно моргнул.
– Что?
– Ковёр. Ты прожжёшь его.
– Неужели это единственное, что тебя беспокоит? Если понадобится, я куплю новый.
Вероника почувствовала, как в помещении начинает катастрофически не хватать кислорода. Она схватилась за грудь, до боли впиваясь ногтями в кожу под вырезом платья.
– Ты был со мной не потому, что я старалась больше других… тобой просто руководило чувство вины.
– Да, поначалу. Но потом я действительно проникся твоим очаровательным упрямством. Я бы отдал всё на свете, чтобы иметь такую дочь, как ты.
– Я тебе не верю. Ни единому слову.
– Что же… имеешь право. Я совершил много ошибок в своей жизни. И их уже не исправлю. Но если бы я действительно был таким монстром, которым ты меня считаешь, отпустил ли Аду и Хосе на заброшенном складе? Воспитывал ли Хосе, как родное дитя, пока остальные относились к нему, как к лабораторной крысе? Пытался ли спасти тебя, Ви, от Ц.Е.П.И.? Но ты права… если я заслуживаю смерти, то для меня будет честью встретить её от твоих рук.
Слова обвинений застряли в горле. В усталом прищуре, в чуть ссутулившихся плечах, в том, как он держал дымящуюся сигару, не было и следа прежнего равнодушия. Только бесконечная усталость и что-то отдалённо напоминающее вину. Винсент слишком хорошо вжился в роль холодного исполнителя приказов вышестоящих чинов, чтобы позволить себе искреннее раскаяние. Такие, как он, не извиняются, ведь не бывают неправы.
Перед глазами пронеслись воспоминания: промозглый вечер, жёлтый свет у входа, Винсент, насвистывающий знакомый мотив, открывает ей дверцу машины. Всю дорогу он ворчит о поведении Балмера, похлёбывая остывший кофе. Они едут по ночному городу, обсуждая глупую рекламу по радио. В такие моменты Вероника даже почти была готова поверить, что Винсент – всего лишь заложник обстоятельств. Что они могли бы всё исправить.
– Ты никогда не любил Хосе. Никого из нас. А ко мне так относился только из-за чувства вины.
– Чувство вины не проживёт двадцать лет.
– Ошибаешься.
– Вы оба мне дороги. Просто по-разному. Именно поэтому я считаю, что ты не сможешь с ним быть счастлива. Он так и не вырос, Ви, ему самому нужна опора и защита. А с тебя довольно тащить этот груз в одиночку.
– Именно поэтому ты арестовал его?
– Я его не арестовывал. Он сам сдался, потому что боится ответственности. Боится не справиться с самостоятельной жизнью. Он ведь никогда не жил для себя. Люди, которые всю жизнь провели в неволе, не рвутся на свободу. Когда открываешь клетку, они жмутся к стенке. Им страшно. Они не знают, куда идти, не знают, кто там ждёт.
Вероника бессильно вздохнула.
– Нет…
– Он признался мне, что не хочет сбегать, понимаешь? Ты и так несёшь на себе больше, чем должен нести кто угодно. А он всю жизнь был тем, кого спасают. Ему так комфортнее. Безопаснее.
Винсент встал и приблизился к Веронике.
– Чего ты хочешь добиться? Сдать нас обоих, чтобы продвинуться выше по карьерной лестнице?
– Я хочу исправить прошлые ошибки. Сделать тебя счастливой. Никто не знает, что Ада – это Вероника. Мы никому не расскажем правду. Подстроим всё так, будто Вероника умерла, а Ада получит амнистию за сотрудничество с Ц.Е.П.И. и навсегда покинет организацию. У меня за городом есть дом, мы сделаем там ремонт, поклеим обои, которые ты выберешь, купим мебель, которая понравится тебе. Ты можешь заняться любым делом, что придётся тебе по душе. Приобретём рояль, чтобы научиться играть. Соберём необъятную библиотеку, в каждой книге которой будет стоять штамп с твоим именем. Но самое главное… тебе больше не придётся жить в постоянном ожидании смерти. Ты сможешь просто закрыть глаза, зная, что в дом не войдёт никто чужой.
Когда глаза Вероники наполнились слезами, он крепко обнял её, сжимая так сильно, что она забыла, как дышать. Впервые за долгие годы она почувствовала себя полноценным человеком.
– Звучит слишком счастливо, чтобы произойти со мной, – прошептала Вероника.