Через минуту, казавшуюся Веронике вечностью, судороги прекратились. Тело ослабло. Когда зрение вновь вернулось, она смогла сфокусировать взгляд на тёмно-карих, почти чёрных глазах. В зрачках Хосе она могла разглядеть своё собственное отражение.
– Всё хорошо, – с трудом выдавила Вероника. Похоже, она прикусила язык во время приступа. – Всё будет хорошо.
– Ты…
– Не бойся. Просто обратись к доктору по поводу моего здоровья, когда мы встанем на ноги, ладно? Боюсь, этому телу осталось не слишком долго.
– Не говори так. Ты не можешь знать.
Она лишь вяло пожала плечами и вернула амулет на шею.
– Ты знаешь, где мы? – спросил Хосе. – Здесь не работает интернет и… всё выглядит так непривычно.
Хосе помог напарнице подняться. Пейзаж за окном машины действительно был чужим. Широкая трасса с потрёпанными знаками, песчаные холмы и кактусы.
– Мы там, где ты хотел побывать. Далеко за пределами города. За пределами страны. Здесь нас вряд ли смогут найти, потому что для Ц.Е.П.И. мы всё ещё в столице.
– Безумие! Ты перенесла нас на много миль буквально за несколько минут!
– Добро пожаловать в новую жизнь.
Васкес осторожно обнял Веронику за талию, помогая выбраться из пикапа. Она всё ещё дрожала и не могла сама стоять на ногах, а потому ей пришлось буквально повиснуть на напарнике. Они отошли от машины на несколько шагов. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая всё вокруг в красно-оранжевые цвета. Оно казалось огромным, не настоящим, а нарисованным каким-то художником-импрессионистом.
– Невероятно, – выдохнул Хосе, успокаивающе поглаживая спину Вероники. – Не сравнится с тем, что я видел с крыши офиса Ц.Е.П.И. Этот закат такой близкий, что, кажется, я смогу дотронуться до него, если побегу к горизонту. Это… мой первый такой закат.
Вероника молчала, глядя на огненный диск в небесах. Хосе радовался простому природному явлению, как маленький ребёнок, и ей даже стало немного завидно. Да, солнце сегодня было особенно красиво, но куда больше ей нравилось провожать очередной день в компании бушующих морских волн и криков чаек. Если бы Вероника только могла показать Хосе всё, что так хотела…
– Да, первый для тебя, – тихо ответила она. – А для меня… последний.
Хосе повернулся, хмурясь.
– Почему? Тебе стало хуже после катаэстезии?
– Нет, дело не в этом. Я дала тебе обещание, что разорву круг мести и смертей, но… Я никогда не смогу отпустить прошлое. Оно жрёт изнутри. Разве можно притворяться, будто всё в порядке, если вся твоя жизнь, твоё тело и разум были разрушены ублюдками в костюмах? Они извратили сам смысл моего существования. Меня рвёт на части только при мысли о том, как они возвращаются домой, целуют жён и дочерей, садятся перед телевизором и жрут свой ужин. Я ненавижу. И ненависть эта не становится меньше, потому что ненависть – единственное, что в меня вложили. Единственное, чему меня научили.
Хосе отчаянно замотал головой, будто не верил ушам.
– Даже перерезав всех руководителей Ц.Е.П.И., ты не восстановишь справедливость. Не вернёшь к жизни птенцов.
– Ты говоришь совсем как Винсент.
– Потому что это правда. Ц.Е.П.И. – налаженный механизм, который можно исправить лишь пересобрав заново, но не выкинув половину деталей. Ни ты, ни я не сможем ничего исправить. Ты лишь уничтожишь ещё больше невинных людей на своём пути.
– Так что же мне остаётся? Я осталась последним свидетелем. Никто не хочет примкнуть ко мне и разделить эту ношу. Ты тоже не хочешь, потому что… ты не помнишь о прошлом. И я рада, что это так. Если бы ты помнил, не смог бы жить дальше.
Закат медленно догорал.
– Мы этого не узнаем.
– Нет, Хосе, я знаю точно.
– Давай просто поспим и завтра подумаем, что делать даль…
Вероника отстранилась. В глазах её застыли слёзы.
– Прости.
– Не надо.
– Ты всегда любил ту часть меня, в которой нет места ненависти. Которая просто живёт. Было бы очень нечестно забрать у тебя возможность продолжать любить. Ты достоин большего, Хосе.
– Нет, не надо, – растерянно повторил он. – Пожалуйста.
– Просто скажи, что будешь помнить обо мне. Даже спустя много лет. Я ведь… могла бы стать лучшим человеком. Как Ада. И мне очень горько оттого, что я не она, хоть когда-то мы были одним человеком.
– Ты нужна мне, Вероника.
– Ошибаешься. Ты мне нужен, а вот я… уже никому не нужна. Не была. Не буду.
Хосе молчал. В наступающих сумерках он казался гораздо старше. Его лоб тронули морщины, а глаза потеряли блеск. Может быть, ему и хотелось оспорить её слова, но сил для этого не нашлось.
– Буду помнить, – в конце концов сказал Хосе, не поднимая взгляда. – Всегда.
– Спасибо.
Вероника кивнула, и слёзы покатились по окровавленным щекам. Она уже переживала это, но почему-то в прошлый раз всё казалось проще. Тогда Ви была ребёнком, а ещё… она знала, что не исчезнет насовсем. Сейчас же всё иначе.
Закрыв глаза, она вновь очутилась перед письменным столом Нойманна, но на этот раз кресло было пустым. Торшер горел тёплым жёлтым светом, освещая сотни записей. Формулы, определения, абсолютно сумасшедшие мысли, записанные фиолетовыми чернилами, которые ещё не успели впитаться в бумагу, а оттого влажно блестели под светом торшера.
Сердце пропустило удар. За спиной послышался скрип половиц, а лопатки обожгло горячее дыхание, точно кто-то прислонил к коже раскалённый металл. Вероника рефлекторно дёрнулась вперёд, намереваясь сбежать, но тут же себя отдёрнула. Бежать уже некуда.
Стиснув зубы, она развернулась. Чудовище было огромным, занимало весь кабинет. Тяжёлое дыхание заставляло его рёбра проступать наружу с каждым вдохом. Оно походило на хорошо знакомое с детства животное: не то быка, не то свинью, только страшно изуродованное. Из пасти торчали ряды острых зубов, а на паркет с них капали слюни.
Вероника не чувствовала страх, вовсе нет, потому что агенты не должны испытывать никаких чувств. Она лишь вытерла слёзы костяшками и сжалась под жадным взглядом чудовища.
Пасть его раскрылась шире. Монстр бросился на свою жертву, зубами впиваясь в и без того истерзанное тело.