– Помнишь, когда мы втроём ужинали здесь? – продолжила Ада, надеясь растопить сердце матери. – Раньше все диванчики были зелёными, а мозаика на стене образовывала кроны сосен. Тогда ещё работала официанткой милая женщина с цветными заколками. Я уже не вспомню, как её зовут…
– Миссис Аттвуд.
– Да, миссис Аттвуд. Папа заправлял старенький красный пикап на заправке, говоря: «сначала накормим старушку, а потом и сами подкрепимся». А когда мы приезжали сюда, то ты всегда возмущалась, что он заказывает всё самое жирное. Говорила, что будешь только кофе, но когда приносили еду, то воровала у него из тарелки картошку. Тогда… мы были счастливы. По-настоящему счастливы.
– Нет, не были.
– Зачем ты врёшь себе?!
– Потому что я никогда не была счастлива с твоим отцом, Ада.
– А с этим рыжим придурком и его сыночком ты счастлива?
Женщина ударила кулаком по столу – тарелки и приборы звякнули, а стакан с водой качнулся. Несколько человек за столиком у окна обернулись, но, не найдя в сцене ничего интересного, как ни в чём не бывало вернулись к еде. Шипение фритюра, смех дальнобойщиков, музыка из радио, лепет ребёнка – всё слилось в невнятный гул.
– Не смей так о них говорить. Хочешь услышать правду? Я скажу тебе правду, хоть Дрейк просил меня никогда тебе об этом не говорить. Ты… – голос женщины дрогнул, и ей потребовалось с десяток секунд, чтобы заставить себя продолжить: – Ты не моя дочь, Ада.
Казалось, что Ада забыла, как дышать. Её остекленевший взгляд был прикован к покрасневшим глазам матери, которая всё же не смогла сдержать слёзы. Она разразилась рыданиями, пряча лицо в рукавах пальто. Аде же абсолютно не хотелось плакать. Не хотелось кричать. Не хотелось даже говорить. Руки лежали на коленях, совершенно неподвижные, пальцы окаменели, а губы сами собой сложились в беззвучном вопросе: «не моя?».
– Мы с Дрейком были вместе ещё со школы, – продолжила женщина, когда ей удалось хоть чуть-чуть справиться с эмоциями. – То расставались, то опять сходились. Один раз мы серьёзно поругались, и я была уверена, что это навсегда. Дрейк пропал из моей жизни на долгие восемь лет. А в одно утро он приехал, подарил мне мои любимые розы и сказал: «давай попробуем всё заново». Я решила, что это судьба. Наверное, потому что я любила его даже после стольких лет разлуки. Потом… потом Дрейк сказал, что есть небольшой нюанс. У него была шестилетняя дочь.
– От кого? – безэмоционально спросила Ада.
– Он так и не сказал.
– И ты согласилась?
– Не сразу. Мне было невыносимо смотреть на тебя, но потом я убедила себя, что ты ни в чём не виновата. И стало легче. Я представила, что ты и вправду моя дочь.
– А что с Ц.Е.П.И.?
– Я не знаю, Ада. Правда, не знаю. Дрейк только говорил, что работал на них много лет, а потом ушёл. Нёс какую-то конспирологическую чушь, что они проводят эксперименты над детьми, чтобы наделить их способностями. Но я искала хоть какую-нибудь информацию о такой организации. Её не существует и никогда не существовало.
– Ясно. Спасибо.
Видя мертвенно-бледное лицо приёмной дочери, женщина попыталась сказать какую-то ободряющую чушь, но Ада пропустила её мимо ушей. Тогда она трясущимися руками залезла в сумку, достав оттуда связку ключей, отсоединила один из них и протянула Янг.
– Что это?
– Ключ от пикапа. Он стоит на частной парковке возле большого кольца. Владельца парковки зовут Билл, он школьный друг Дрейка. Красный пикап – это единственное, что осталось от твоего отца. Я хотела продать его, но Билл отговорил. Наплёл всякую чушь, что это не просто машина, а семейная реликвия, что она должна достаться дочери. Сохранить развалюху было его последней волей и у меня... рука не поднялась. Да и за неё всё равно много не выручишь.
– Почему ты говоришь так, будто бы отец умер?
В серых глазах матери застыло немое извинение. Она опустила брови и легонько пожала плечами.
– Ясно, – ответила Ада. Она понимала всё без слов. – Как давно?
– Три года назад.
– Почему не сказала?