– Нет, ничего не говори. Только ответь: «да» или «нет».
Повисла гнетущая тишина. Ада ждала. Со страхом, с трепетом, с надеждой. Она понимала, почему Винсент колеблется, почему ему трудно ответить на вопрос. Сказать «да» – значило признать чудовищность происходящего и собственную беспомощность сейчас. Сказать «нет» – поставить крест на нежном и невинном чувстве любви, которую испытывает родитель к своему первому ребёнку. Их не связывали кровные узы, но связь, возникшая за эти месяцы между ними, была даже глубже и сентиментальнее.
– Да, – чуть слышно прошептал Винсент. – Ради тебя я бы сделал всё возможное.
Видя, как засияли глаза девочки, он улыбнулся и запустил пальцы в её длинные тёмно-русые волосы.
В этот момент Ада проснулась. Так неожиданно, что она даже не сразу поняла, где находится. Вышла из машины, зябко кутаясь в кофту и разминая спину. Несмотря на откинутую спинку сиденья, положение для сна было не самым комфортным.
Шёл сильный дождь, грозящий перерасти в ливень. Ада бы в жизни не выбралась в такую погоду на улицу, если бы не одно важное «но»: Хосе в машине не было. Янг нашла парня лежащим в кузове пикапа и драматично смотрящим в небо. Любви к меланхолии у него не отнять.
– Ты уже весь мокрый. Иди в салон, а то простудишься.
– Не хочу.
– Прекращай, Хосе. Кто мне недавно говорил, что рефлексией делу не поможешь? Или в твою сторону стрелка не поворачивается?
– Я узнал, что единственный человек, которого я уважал, врал мне. Я, вообще-то, уже могу переходить в стадию депрессии, а не рефлексии.
– Не можешь. Плюнь на Веронику, она этого не стоит.
– Стоит.
– Ладно, если хочешь упиваться в жалости к себе, то валяй. Тебе же одному плохо, правда? Это ты ведь на днях узнал, что на самом деле являешься сиротой, а?
– Вообще-то, да.
– Блин, я не подумала… В любом случае, ты взрослый мальчик, и я тебя уговаривать не собираюсь.
Ада хотела вернуться в салон, но Хосе вдруг попросил:
– Подожди.
Он приподнялся на локтях. Вода стекала по его лицу и волосам, проникала под полицейскую куртку и джинсы.
– Ты серьёзно хочешь уехать со мной? – спросил он. – Бросить всё и уехать?
Капли, крупные и тяжёлые, били по лицу. Она чувствовала, как мокрая ткань кофты прилипла к плечам и спине, а от холода по всему телу маршировали мурашки.
– А нам есть что бросать? Мы с тобой никто, Хосе. Ни семьи, ни дома. Даже благородная миссия обернулась против нас. Есть ли смысл продолжать?
– Зачем Вероника распространяла амулеты?
– Из-за мести, – развела руками Ада. – Она хотела отомстить за эксперимент.
– Почему же было не убить руководителей Ц.Е.П.И.? Винсента? Зачем мстить невинным людям?
– А зачем было заставлять Карла закладывать взрывчатку в здание, в котором работают сотни офисных клерков? Если в её действиях и была логика, нам её не понять.
– Я предполагал, что Вероника может оказаться виновна, но… я до сих пор не могу поверить. Всё это так нереалистично… я будто сплю и не могу проснуться.
– Нам нужно думать о себе, Хосе.
Сверкнула молния, а через несколько секунд послышался раскат грома.
– Для меня Вероника была символом храбрости. Когда она стала моей напарницей, в голове сразу возникла мысль: «наконец-то я нашёл человека, смерть которого не придётся проживать, потому что она явно продержится здесь дольше, чем я». Я потерял всех своих напарников, Ада. Всех, кроме тебя. И я не хочу чувствовать это вновь. Не хочу больше работать на Ц.Е.П.И. Быть агентом. Никогда.
– Мы и не будем агентами. Мы уедем из этого проклятого города туда, где нас не найдут. Начнём жизнь с чистого листа.
– Винсент нас не отпустит.
– А что, если отпустит? Стоит попытаться.
Шея окрасилась в коричневый цвет из-за стекающей по волосам некачественной краски.
– Моих денег осталось ещё на две-три заправки и еды где-то на неделю. Но этого бензина не хватит для такого расстояния. И в дороге мы проведём явно больше. Сколько у тебя есть налички?
– Уже нисколько. Что-нибудь придумаем.
– Что? Ограбим банк и станем криминальной парочкой, которая откинется через месяц от полицейской пули?