Жар снаружи и жар внутри смешались. Любопытство пересилило смущение. Ей казалось, что внизу всё набухло, стало полнее, тяжелее, источая тонкий, едва уловимый аромат. Рука невольно скользнула вниз. Аглая ахнула. Лёгкий трепет прошёл по всему телу.
Это было... неожиданно. Приятно.
Она не знала, что делает, но инстинкт вел её руку глубже. Неведомый ток пронзил её от лона до самых кончиков пальцев ног. Аглая застонала, звук был низким, горловым, совершенно чужим для нее самой. Едва заметное касание вызывало волну мурашек, бегущих по всему телу, заставляя мышцы живота непроизвольно напрягаться. Девушка закрыла глаза, сосредоточившись на этом новом, головокружительном ощущении. Её дыхание стало частым и прерывистым.
Аглая почувствовала, как её тело само начинает извиваться, подчиняясь невидимой силе. Мышцы бёдер напряглись, спина выгнулась дугой, грудь тяжело вздымалась.
В голове звенело, перед глазами поплыли красные круги. Чувство, похожее на натянутую струну, росло, росло, грозя разорваться. Она шептала какие-то бессмысленные слова, зарывшись лицом в подушку, не желая, чтобы кто-то услышал её стоны.
И тут… струна лопнула. Волны жара разлились по всему телу, сотрясая его мелкой дрожью. Судорога свела мышцы, выгнув Аглаю в последний, долгий извив. Глубокий, исторгнутый стон вырвался из её груди, смешанный со всхлипом облегчения и потрясения.
Всепоглощающее наслаждение захватило её. Это было как падение в бездонный колодец из шелка и мёда, где не было ни дна, ни краев, только чистая, концентрированная нега. Она лежала, дрожа, пока последние отголоски дрожи не утихли, оставляя её в состоянии полного, сладостного изнеможения.
Когда Аглая открыла глаза, мир вокруг неё не изменился, но она сама стала другой. Чувство стыда, если оно и было, исчезло, сменившись удивительной ясностью и глубоким удовлетворением. Она познала себя. И чувствовала, что это лишь начало. Жаркий август принес ей не только урожай в полях, но и пробудил урожай в её собственном, ещё таком невинном теле. И это было лишь первое зернышко.
Вечер стал самым долгим и знойным в её жизни. После ошеломительного открытия своего тела, Аглая долго не могла уснуть. Её кожа горела, каждая клеточка отзывалась тонким, зудящим эхом пережитого. Ночь принесла не прохладу, а лишь усиление внутренней лихорадки.
Едва веки сомкнулись, как мир вокруг расцвел немыслимыми красками. Не сны, а видения окутали её. Сначала она стояла босиком в поле спелой ржи, колосья ласково щекотали её обнажённые бёдра. Солнце, невидимое, но ощутимое, пронзало кожу жаром, таким же, как тот, что она чувствовала в себе. Вдруг колосья начали преображаться, их шелест стал похож на шёпот, а прикосновения – на нежные ласки тысяч тонких, знающих пальцев. Они пробирались все выше, к животу, к груди, вызывая легкую дрожь и нарастающее томление.
Затем рожь расступилась, открывая путь к реке. Вода в ней была не обычной – она переливалась всеми оттенками янтаря и мёда, маняще искрясь под невидимой луной. Аглая вошла в неё, и прохлада обхватила её тело, но тут же сменилась обжигающим теплом. Она видела себя со стороны, её тело было гибким, сильным, а кожа светилась изнутри. Поток воды стал живым, он ласкал её между бедер, проникал в неё с нежностью и настойчивостью, которой она никогда не знала.
И вот, наступил самый откровенный, самый захватывающий сон. Аглая лежала на мягком мху, где-то в глубине леса, освещенного лишь мерцающим светом. Её тело было абсолютно обнажено, и ни капли стыда не жгло её щеки. Над ней склонялось нечто неопределенное, сотканное из тени и желания, не лицо, не фигура, но чистая, концентрированная мужская сила. Оно дышало жаром, и этот жар проникал в каждую пору её кожи.
Аглая проснулась, тяжело дыша. Её тело было влажным от пота, а между бёдер ощущалась густая, липкая влага. Постель была сбита, а её простыня оказалась примятой и влажной от её движений во сне. В комнате было темно, но в воздухе витал густой, сладкий запах её собственного тела.